поверил, что двоедушники существуют?
— Да, — кивнул он. — Теперь-то дедушка мне всё объяснил. Это как талант, как дар, который наследуется. Теперь мой черёд. Я буду его нести, эту способность. А ещё мы вспомнили моё детство, поговорили о том, о сём. Посмеялись, пошутили. Ну и в чём моя новая сила, он рассказал. Мы очень долго общались и успели многое обсудить.
— Долго? — с сомнением уточнила Василиса.
— Да, мне кажется, мы разговаривали часов шесть, может быть больше.
— Ого, вот это магия, — искренне изумился я. — Разница восприятия колоссальная. Объективно минут сорок прошло. Ладно, Милош. Отвезти тебя в общежитие? Если тебе сейчас тяжело морально и эмоционально, то мы поддержим, можешь остановиться у меня, выговоришься, всё такое.
— Общежитие, — выдохнул Милош.
— Хорошо. Поехали. А завтра, когда у тебя в голове всё соберётся, обсудим дальнейшее.
— А что, дальнейшее? — не понял Милош. — Всё же закончилось?
— Ну вообще-то, наоборот — всё только начинается.
Глава 16
Чемоданное настроение
Мы потратили добрую половину дня только на подготовку и сами переговоры. Но когда всё закончилось, Ядвига решительно пресекла любые наши попытки откланяться и усадила пить чай с пряниками. Чаепитие вышло на удивление уютным. Леший и Ядвига наперебой вспоминали забавные истории, приключившиеся с ними за их долгую жизнь. Глядя на них, расслабился и даже начал улыбаться Милош. За этими разговорами мы совершенно потеряли счёт времени и с удивлением обнаружили, что за окном уже давно наступил вечер. Пора ехать.
Моя «Буханка» бодро шуршала покрышками по грунтовке, разрезая фарами февральскую темень. За окнами простирались колдухинские поля — грязные, унылые, с редкими проплешинами снега, последние следы уходящей зимы.
Милош сидел сзади, подпрыгивая на кочках.
В отличие от передних анатомичных сидений, салон представлял собой советскую аскетичность, заложенную в далёком шестьдесят пятом. С учётом этого я старался ехать помедленнее, дабы совсем не растрясти серба по колдобинам.
Для человека, который только сегодня узнал о реальности мира двоедушников, о том, что сам является таковым, и в нагрузку пообщавшийся с собственным покойным дедушкой, Милош держался молодцом.
— Значит, так, — заговорила Василиса, избрав тон школьной учительницы, объясняющей теорему безнадёжным троечникам. — Как растолковала Ядвига, класс Милоша — Здухач. Главное для него сейчас — обрести душевное равновесие. Без железного самоконтроля он превратится в стихийное бедствие и будет сеять хаос просто от неумения обуздать собственные силы. Его стихия — Воздух, а она требует жесточайшей дисциплины. Сейчас Милош всё равно, что слон в посудной лавке. И если от контактов с животными он ещё может воздержаться — временно, пока не научится приносить им пользу, то от неба его не изолируешь. Запомните: нет гармонии в голове — нет порядка в атмосфере. Нужно сделать так, чтобы его мысли перестало штормить.
— Ну, всё равно весна, — философски заметил я, выкручивая руль, чтобы объехать особенно глубокую лужу. — Грязь, слякоть, ветер. Потерпим.
Я отметил для себя, что лужи даже по утрам перестали покрываться льдом, значит, земля уже прогрелась до плюсовых температур, а воздух уже и даже ночью не особенно холодный.
— А какой смысл терпеть и ждать? — Василиса посмотрела на меня с укором. — Болезни надо лечить, а не ждать, пока само пройдёт.
— Милош, — я покосился в зеркало заднего вида. В свете приборной панели его лицо казалось отстранённым и задумчивым, словно он мысленно унёсся вновь в тот сад, где продолжает беседу с дедом. — А как у вас, у сербов, вообще принято приходить к дзену и гармонии? К спокойствию? Буддистские практики? Сеансы у психоаналитика? Фрейд, Юнг, «поговорите с мамой»? Йога?
— Только если коврик расстелить возле печи, в которой готовится мясо на сковороде сач, — ответил Милош.
— Ирония — это хорошо. Ну а всё-таки? — не унимался я. — Это важно.
Милош ответил не сразу. Он говорил, не оборачиваясь, а его взгляд замер, устремлённый сквозь тёмное автомобильное стекло.
— Сербы… — наконец медленно произнёс он. — Сербы собираются вместе. Кушают чалагач, славский калач. Да с купус-салатом. Сидят на длинных лавках под навесом, чтобы быть ближе к лесу или полю, ближе к самой природе. Никто не торопится, просто разговаривают. Под вечер открывают бермет или тягучий «Вранац». А потом начинают петь. Сначала попоют песни, потом расскажут шутку какую-то или анекдот. Посмеются, снова выпьют, покушают…
Он на мгновение замолк, и в отражении было видно, как дрогнули его ресницы. Казалось, будто прямо там, за холодным стеклом, прямо сейчас накрыт тот самый стол, о котором он грезил.
— А в это время в небе уже зажигаются звёзды. А из уличного шпорета — это печь такая сербская, искры летят ввысь, смешиваясь с ними. Вот тогда на душе наступает истинный покой. Тогда в голове — гармония, мерак, — погружённый в приятные воспоминания, Милош глубоко вздохнул.
Я переглянулся с Василисой. Не знаю, как ей, а мне немедленно захотелось отправиться в Сербию и посидеть вот так, под звёздами.
— Слушай, ну для меня это звучит куда убедительнее, чем йога и мантры, — одобрил я. — Особенно про звёзды на небе. Сейчас февраль. Если бы ты поехал, то куда?
— В Брестовик, само собой. Это село, откуда я родом.
— А родственники у тебя там остались? Ну, дедушка с бабушкой, я так понял, умерли? А кто-то ещё?
Милош пожал плечами, а его и без того грустные глаза сделались ещё более печальными.
— Родни у меня не осталось. Почти… Только семья двоюродной сестры Мирны, она мне как родная. Её мама, тётя Тихана, мне и звонила про деда. И всё, кроме них — никого.
— А семья сестры была бы рада тебя видеть? — спросил я, чувствуя, что подбираюсь к сути.
— Да, — в голосе Милоша прорезалось искреннее удивление. — Если бы такое случилось… Если бы я приехал… Была бы рада. А что?
— А то, — я притормозил на развилке, и заложил крутой поворот к дамбе. — Милош, вот тебе очень простой вопрос: твоя виза позволяет тебе уезжать и приезжать? Спрашиваю, потому что в миграционном законодательстве не силён. Мне давненько не доводилось за пределами нашей бескрайней бывать, и когда я в последний раз выезжал, туда пускали без паспорта и визы, — ухмыльнулся я.
— Позволяет, Вадим, — Милош вздохнул. — Только всё упирается
