У Макса в его реальности было мало друзей – по сути, почти никого. В школе отношения с одноклассниками как-то не сложились, хотя и открытых конфликтов почти не было, а в институте каждый был сам по себе, занимался своими делами. Времена тогда стояли трудные, переломные, и сокурсники выживали кто как мог. Тут уже не до дружбы.
Конечно, Макс всегда старался поддерживать приятельские отношения с одногруппниками, но без особого энтузиазма. После окончания института он исправно появлялся на встречах выпускников, но в основном для того, чтобы похвастаться своими успехами: отличной работой, новой машиной, достатком в доме, хорошей семьей – красавицей-женой и лапочкой дочкой. Остальные занимались тем же – демонстрировали благополучие и карьеру. Неудачников на их встречах не было – они просто стеснялись приходить.
Единственным относительно близким человеком для Макса стал Борька Меер, с ним он общался много и охотно. С Борькой они вместе учились в одном классе, потом вместе поступили в институт и пять лет сидели на одной студенческой скамье. Ухаживали за симпатичными сокурсницами, бегали на свидания, пили в соседней забегаловке жидкое, мутноватое пиво…
Но после института Борька сразу уехал в Германию – поступать в Берлинский университет. Окончил магистратуру, получил хорошее образование, устроился на работу, даже женился на натуральной немке. В общем, онемечился по полной, вернулся, так сказать, к историческим корням. Борька стал отличным работником, старательным, исполнительным, аккуратным, со временем дорос до заместителя управляющего в крупной компании.
Поначалу, конечно, ему пришлось туго, вкалывал по двенадцать часов в сутки, рвал жилы, но потом все устроилось – накопил денег, купил машину, квартиру в неплохом районе Берлина. За годы на чужбине не разбогател (по российским меркам, конечно), но по немецким стандартам, стал вполне зажиточным человеком. Настоящим бюргером! Теперь мог похвастаться новеньким «мерсом» и солидным счетом в банке. Детей у Борьки, правда, пока не было…
Макс не терял с ним связь – регулярно звонил, делился новостями. Даже помог заключить пару выгодных контрактов с российскими фирмами. За что Борька снабжал его полезной информацией, помогающей лучше ориентироваться на западноевропейском рынке. Так что дружба и бизнес у них шли рука об руку. К взаимному удовольствию.
Но Борька находился в Германии, а дома, в России, Максу пообщаться было почти не с кем. Имеется в виду – просто, по-мужски. С женой – совсем другие, семейные отношения и разговоры, а на работе тесного контакта с коллегами не получалось.
Приятельские отношения и дружба не приветствовались в их компании – считалось, что в офисе должна царить исключительно деловая атмосфера. Конечно, посиделки и выпивки устраивались довольно регулярно – отмечали дни рождения и праздники, но это совсем не то. Корпоративные вечеринки тоже подчиняются строгим правилам, и нормы поведения на них обычно оговариваются. Это продолжение работы, но в другом виде. Откровенничать на них не принято. В самом деле – не станешь же изливать душу (даже по большой пьянке) коллеге-менагеру или, упаси боже, секретарше шефа?
Так что возвращение Генриха в батальон стало для Макса хорошим известием. Первым за три недели. Бои шли тяжелые, кровавые, батальон нес большие потери, и от роты Макса мало что осталось…
Генрих Ремер тоже командовал ротой – вместо выбывшего по ранению обер-лейтенанта фон Клянце. И сражался с Максом бок о бок. Точнее – траншея к траншее, поскольку боевые действия в основном заключались в окопном сидении и отражении многочисленных и настойчивых русских атак. И, разумеется, в нанесении ответных ударов…
Части Красной Армии наступали все активнее и применяли тактику эшелонированного прорыва. Очередная стрелковая дивизия приходила на фронт и атаковала на узком участке – эшелон за эшелоном, полк за полком. До тех пор пока не прорывала оборону. Если не получалось – ее тут же сменяла следующая дивизия…
А у 9-й армии резервов почти не осталось – все выбили. Да и откуда их было взять? Все перекинули на южное направление. Но генерал Модель твердо руководил своими частями и требовал неукоснительного выполнения приказов, невзирая ни на какие обстоятельства. В том числе и на огромные потери. Однако с каждым днем выполнять их становилось все труднее.
Майор Хопман чертыхался, но поднимал изрядно поредевший батальон в очередную контратаку. Не спорить же с командующим! Ему было приказано – не отступать, стоять до конца и по возможности контратаковать. Надо во что бы то ни стало удержать позиции. А то опять недавно выбили из Шеломок. Вот и приходилось отвоевывать утраченное.
В одной из таких атак Генрих Ремер был тяжело ранен. И произошло это, по сути, по его же вине.
Макс давно заметил, что солдаты, побывавшие в домашнем отпуске, часто погибают. Причем в первые же дни после возвращения. Что, в принципе, было объяснимо. За месяц вдали от фронта люди отвыкали от военных реалий, расслаблялись, ну и…
Когда человек постоянно находится в опасности, он быстро учится всего бояться – война заставляет. Ходить по траншее, согнувшись, прятаться за высокий бруствер, падать при первых же выстрелах, никуда не лезть. И, разумеется, лишней инициативы не проявлять. А в отпуске утрачивает эти полезные и, прямо скажем, спасительные навыки. Становится рассеянным, небрежным, беспечным. И ловит свою пулю или осколок.
Обстрелы немецких позиций происходили с завидной регулярностью, а русские снайперы днем и ночью караулили на нейтральной полосе. И методично выбивали германских солдат и офицеров. Обнаружить их было почти невозможно – отлично маскировались, полностью сливались с землей и остатками чахлой растительности на полосе. Грохнул выстрел – и нет больше твоего боевого товарища…
Генрих, по сути, проявил излишнюю самоуверенность и небрежность – слишком оторвался от своих во время атаки, вырвался вперед, перестал укрываться за сгоревшими танками, вот и словил пулю.
Макс, идущий чуть позади него, увидел, что Генрих вдруг взмахнул руками и рухнул на землю. Рота Ремера сразу же залегла – чтобы не попасть под обстрел. Противник бешено поливал поле из пулеметов, а затем подключились еще и минометы – стали мочить немецкие цепочки. Солдаты забились в воронки, благо на поле их было предостаточно, и решили переждать обстрел.
Генрих упал в метрах в пятидесяти от роты, но никто из его подчиненных не решился помочь командиру. Вылезать из укрытия было смерти подобно – из-за бешеного огня. Возможно, солдаты решили, что их лейтенант уже мертв, а потому не рисковали. Все равно ему уже ничем не поможешь… Ремер действительно не подавал признаков жизни, лежал неподвижно, но Макс почему-то был уверен, что он жив.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
