Один удар — четырнадцать дырок. Незаживающих дырок. А это тело следует беречь, мне с ним ещё много чего предстоит сделать. — Здравствуйте, лирта…
— Доброго? — подавилась слюной женщина. — Вот когда ты сдохнешь в муках, тогда он и будет добрым!
Можно сказать, ничего я и не напутала. Но как же мне везет — нарвалась на знакомую, и сразу столько эмоций. Что я ей сделала, интересно, тоже чего-нибудь стянула? И в курсе ли старая лирта, что поспособствовать пожеланию можно очень и очень просто — добежав минут за десять до ближайшего стража и указав ему на мой след?
А бабуся продолжала бесноваться, гневно помахивая довольно тяжёлыми на вид граблями. Хоть и морщинистая, и вся скрюченная какая-то, а силы-то немерено, вон как меня из окна вытащила, остаётся только позавидовать.
— Что ты натворила, иссайка, мать в могилу свела, а сама шляешься, как ни в чём ни бывала, чтоб тебя драи слопали!
…ну вот. Я же хотела местных ругательств, пожалуйста, получила, жаль только, записать нечем, да и некуда. Но надо уже как-то отреагировать. Кажется, в данном случае рассказ про потерю памяти явно не пройдёт.
— Свела мать в могилу? — голосом, полным почти что искреннего ужаса, пробормотала я и на всякий случай сделала ещё шаг назад.
И вдруг незнакомка уронила орудие сельскохозяйственного труда на землю, опустилась рядом на полено, уткнулась лицом в тряпку и глухо, протяжно завыла.
Божечки.
Глава 36.
Я затопталась рядом, не зная, то ли пуститься бежать, то ли наоборот, попытаться утешить искренне, похоже, страдающую женщину, возможный источник очень ценной информации о прошлом Агнессы — или возможный источник утечки очень ценной информации о настоящем Камиллы к стражникам.
Моя бабушка, добрейшей, кстати, души человек, в жизни никогда ни на кого не замахнувшаяся граблями, помнится, очень любила делиться с участковым мнением о соседях, посторонних гостях и подозрительных событиях… Да и потом, нельзя сказать, что Агнесса и её жизнь уже полностью мне чужие. Злясь на себя за неуместно проявленную сентиментальность, я осторожно приблизилась к разоружённой старухе, наклонилась и неуверенно погладила по костлявой спине.
Рыдания утихли куда быстрее, чем я ожидала. Бабуся поднялась неожиданно бодро, схватила меня за рукав своими терминаторскими ладонями и потащила, к счастью, вроде бы не к стражникам, а к дому.
Не отпуская мой рукав, огляделась по сторонам, словно заправский шпион из американского фильма, ловко нагнулась и извлекла запрятанный под ступенькой ключ — не под той, где я искала, под другой, ниже, открыла дверь. Впихнула меня в дом и закрыла за собой дверь. На ключ.
— Ну?!
— Что — «ну»?
— Где ты была?
— В тюрьме! — огрызнулась я. — А теперь в бегах. И здесь мне оставаться надолго нельзя. Придут и… — я задумалась, стоит ли так явно блефовать. — Спалят тут всё к… Не важно. Просто спалят. Вместе с соседями.
— Всю жизнь, Агнесска, ты тихоней была, но я-то знала — не жди от тебя добра, покажешь ты ещё своё истинное прогнившее нутро, — с какой-то тоской произнесла старуха и прошла из прихожей в комнату, шаркая растоптанными туфлями по пыльному полу, а я двинулась за ней. Голова кружилась от запаха незнакомых — и в то же время будоражащих воспоминания трав или специй, от всплывавших в моей-чужой памяти картинок. Пустое пространство по центру, уставленные баночками, корзинками и коробками простые деревянные, кажется, полки вдоль стен. Пучки сухих трав, свисающие по углам. Вон там должен быть стол со стульями для редких посетителей, желавших выпить заказанное снадобье прямо здесь, а вон там — подобие керосинки, на которой уныло стоял давно остывший пузатый котелок.
— Нагуляла тебя Антина, так и не призналась, от кого, иссайка, хмырова дочь, — продолжала сокрушаться женщина. — А я как в колыбельку заглянула, так сразу поняла — лежишь смирно, не плачешь, гулишь, как нормальный младенец, а волосья-то у тебя — чисто киртан, цветок гулящих девок, и глаза распутные.
— Прямо уже в колыбели распутные были? — уточнила я, подходя ближе к столику, на котором одиноко стояла пустая треснутая чашка с присохшими травинками. Именно здесь сидел серьёзный молодой человек, снившийся Агнессе. Казалось, вот-вот, и я вспомню всё остальное… Хотя бы его лицо, даже во сне остававшееся в тени. Лигран? Почему-то я до сих пор сомневалась в правдивости его слов, хотя всё совпадало — и в то же время не имело никакого смысла.
Нет, чтобы увидеть сон про похищение и дальнейшую судьбу чёртова фелиноса! Кажется, я была готова согласиться со старушкой насчёт некоторой распутности Агнессы — в её снах был исключительно мужчина.
— А ты не язви мне тут, не язви! Две декады лет сидела, понимаешь, смирно, носу наружу не высовывала, а потом пошла вразнос — по ночам куда бегала, думала, мы с матерью не видим?! А теперь явилась и — «дом спалят»?! А про мать и не вспомнила, то "мамочка, мамочка", а то… — кажется, она снова собралась то ли удариться в истерику, то ли ринуться меня колотить, и я торопливо проговорила:
— Что случилось с матерью? У меня мало времени.
Старуха помолчала, потом легко, почти без усилий придвинула к себе тяжелый деревянный стул и села.
— Когда ты пропала, Антина себе места не находила. Ну, день-два, она так и подумала, что у мужика ты осталась, всё-таки дурная у тебя кровь, драина!
— Ну, так мать тоже… — возмутилась я, хотя разумнее было бы промолчать. Старуха живо подскочила, ухватила валяющийся на полу половник и треснула меня по голове так лихо, что я даже не успела увернуться.
— Молчи! Ещё про мать вякать будешь, тварь, да мать твоя святая, можно подумать, она виновата, — эти
