Наконец-то, наконец-то, наконец-то.
– Да, – выдохнула она, почувствовав, как он входит все глубже и глубже, и еще несколько раз повторила это самое «да». Ведь она родилась и жила лишь для этого: чтобы обладать им и отдавать ему себя. Безоговорочно и безусловно. Отвергая здравый смысл и самообладание. Только это: быть вместе, стать единым целым, полностью подчиниться страсти.
«Да, да, да. Хочу тебя. Хочу, хочу…» И вот наконец настал последний, дикий взрыв, сияющий экстаз.
«Да, да, да… люблю тебя!»
Глава 12
Бенедикт проснулся, погруженный в аромат прекрасного женского тела. Батшеба лежала рядом, свернувшись калачиком и крепко прижавшись к нему. Бенедикт завладел безупречной грудью. Потом спрятал лицо в нежном изгибе шеи.
Вел себя бесстыдно, порочно и эгоистично.
Над их головами сгущались грозовые облака.
Следовало ожидать неминуемого скандала, скандала десятилетия.
Ну и пусть.
Наказание неизбежно. Обоим придется сполна заплатить за грехопадение.
Так что сдерживаться уже незачем.
Она пошевелилась, тоже медленно выплывая из мутной заводи сна.
– Ратборн? – Голос прозвучал чуть слышно.
– Да, это я. У тебя на груди. Не дергайся, пожалуйста, мне так очень удобно.
– Наверное, уже полдень.
– Неужели?
– До каких пор ты намерен делать вид, что все в порядке и мы не катимся прямиком в пропасть?
– Все в полном беспорядке. Пропасть близко. Так что имеет смысл получить наслаждение и не потерять последние моменты жизни. Знаешь, как сказал замечательный поэт Эндрю Марвелл?
Вижу отсветы зарницы,Слышу оклик за спиною.На крылатой колесницеВремя гонится за мною.
Так что давай ловить отпущенные вечностью мгновения.
– По-моему, мы именно этим и занимались, – возразила Батшеба. – Сомневаюсь, что можно поймать больше, чем удалось нам.
– Разве художница может обладать столь ограниченным воображением? – удивился Бенедикт.
– Не забывай, что я не только художница, но прежде всего мать. А потому, едва проснувшись, снова начала беспокоиться о судьбе Оливии и лорда Лайла.
Да, действительно, пришла пора спуститься с небес на землю.
Он не пытался протестовать, когда она выскользнула из объятий и села в постели. Тем более что теперь появилась возможность созерцать прекрасное обнаженное тело. После того как они в первый раз уступили голосу страсти, она вовсе не проявляла ложной скромности и не пыталась прикрыться – вплоть до появления Томаса.
Бенедикт улыбнулся.
– Наверное, считаешь меня глупой сладострастной бабенкой? – грустно спросила Батшеба.
– Просто вспомнил, как, едва услышав стук в дверь, ты проворно юркнула за занавеску.
Она вздохнула:
– Иногда мне очень хочется быть аристократом. Да-да, именно мужчиной. Тогда можно было бы переложить все волнения на кого-нибудь другого.
Бенедикт тоже сел. Взбил подушки и оперся на них спиной, сложив руки за головой.
– Но поначалу ты так не тревожилась. Та поистине философская невозмутимость, с которой ты восприняла исчезновение дочери, казалась весьма впечатляющей.
– Поначалу. Пока оставалась хоть слабая надежда найти беглецов в нескольких милях от Лондона. Почему-то я не сомневалась, что удастся перехватить их раньше, чем они попадут в неприятную ситуацию или в лапы мошенников. Тогда казалось, что мошенницы страшнее Оливии просто не существует на свете.
– Неужели девочка действительно настолько испорчена? – недоверчиво уточнил Ратборн.
– Она слишком много времени провела среди людей, не ведающих, что такое моральные принципы, – просто ответила Батшеба. – Беда в том, что они казались ей куда более интересной компанией, чем мама, которая постоянно одергивает и ругает. Хорошо хоть, что Джек успел оказать на дочку благотворное влияние. – Она коротко рассмеялась. – Знаю, как трудно представить, что безвольный Джек Уингейт смог научить ребенка хорошим манерам и внушить определенные моральные устои. И все же он до самого конца оставался истинным джентльменом. Жил по законам чести и знал, как следует отчитывать, чтобы… чтобы… – Не найдя нужных слов, она прижала кулачок к груди. – Оливия всегда принимала слова отца близко к сердцу. Но ведь прошло уже больше трех лет, и сейчас она помнит лишь те захватывающие истории, которые он рассказывал. Например, историю о сокровищах. А я не умею разговаривать с дочкой так, как разговаривал Джек.
Бенедикт подумал, что прекрасно знает, как надо обращаться с девочкой. Сердце сжалось, словно Батшеба держала его в кулачке.
– В таком случае у тебя одной заботой меньше, – заметил он. – Кем бы ни казалась Оливия, но вот доверчивым ребенком ее никак нельзя назвать. Так что мошеннику будет не так-то легко обвести ее вокруг пальца. А что касается Перегрина… прекрасно известно, что парень ничего не принимает на веру. Все эти обстоятельства, разумеется, не исключают возможности рискованных ситуаций. Но будем надеяться, что дети смогут за себя постоять.
Повисло короткое молчание. Наконец Батшеба нетерпеливо вздохнула и призналась:
– Ратборн, это просто ужасно. Едва я собралась назвать тебя тупым и устроить скандал, ты тут же сказал удивительно мудрые, справедливые и успокаивающие слова.
– Именно этим я и занимаюсь, – согласился Бенедикт. – Сколько себя помню, говорю мудрые слова. Половину жизни провел, улаживая всякого рода неурядицы, успокаивая людей и помогая им увидеть свет истины. Так я воспитан и обучен. Так всю жизнь поступает мой отец. Так поступаю я. – Он помолчал. – Не то чтобы я решительно возражал против хорошей ссоры. Считаю, что это очень бодрит. Даже почти жалею, что не смог оказаться в достаточной мере тупым. Однако, имея дело с безупречным человеком, приходится мириться с подобными разочарованиями.
– Возможно, время от времени я буду швырять в тебя какие-нибудь попавшиеся под руку предметы. Просто так, из принципа, – задумчиво проговорила Батшеба. – Вовсе не потому, что ты скажешь или сделаешь что-нибудь неблаговидное, а потому что это необходимо ради твоей же пользы.
Он рассмеялся и сжал ее в объятиях. Она принялась озорно целовать его, но скоро выскользнула и поднялась с постели.
Бенедикт подавил огорчение и заставил себя смириться с неизбежным, а уже через секунду задумался о задаче, которая не позволяла быть мудрым и дарить спокойствие ближнему.
К счастью для Батшебы, Ратборн тоже встал. Лежа в постели со сложенными за головой руками, освещенный золотистыми солнечными лучами, он выглядел слишком соблазнительным, слишком манящим. Не имело значения, что ниже пояса он был прикрыт простыней. Сбившееся постельное белье придавало лорду слегка неприличный и восхитительно потрепанный вид.
