Оскаленная физиономия бывшего пленника не оставляла сомнений — никакой это не лазутчик.
— Ты вот что, мил человек… Иди вниз, одёжу дадут тебе. Потом поешь и на стены.
— Хоть ещё одного…
— Ступай, я сказал! Здесь я воевода, кому что делать, мне решать! Шелом наденешь ещё и бронь какую-нито. Всё, пошёл!
Всё верно. Задубеет в одних подштанниках на морозе, это сейчас он на избытОм страхе держится. Да и без брони недолго простоит, очень уж метко бьют поганые степняки, даже ночью, в неверном свете горящих стрел, утыкавших частокол. А сейчас такие вот стрелки-охотники ой как нужны, каждый человек на счету.
Едва человек ушёл, в верх частокола снова с хрустом впились острые крючья осадных лестниц. Новая волна, стало быть…
— К бойницам, к бойницам, так вас растак!
— … Ух, хорошо!
Печь-каменка выбросила очередной клуб пара, в ноздри ударил пряный дух. Князь Михаил лежал на полке, и банщик, здоровенный мужик с коротко, под «горшок» остриженными волосами, вовсю трудился над княжьим телом, орудуя банным скребком.
— Чего, Бельша, сильно я ожирел?
— Ништо, пресветлый княже, ты у нас орёл!
Боярин Фёдор Олексович сидел напротив, отдуваясь, с резным деревянным ковшом в руке.
— А я вот огрузнел, княже. Думаю, не купить ли веницейское зеркало себе?
— На что тебе зеркало-то? — полюбопытствовал Михаил, кряхтя под могучими руками банщика.
— Ну как же… Полагаю, скоро свой срам без зеркала и не увидать мне.
Князь скосил глаза на боярина, фыркнул, и они разом расхохотались.
— Спасибо, Бельша. Ты ступай, дальше мы сами.
— Как скажешь, княже, — поклонился банщик.
Когда дверь за банщиком закрылась, князь сел рядом с боярином, взял из рук того ковш с квасом, гулко глотнул пару раз.
— Ядрёный квасок…
— Что слышно со степи, княже? Гонец прибыл ли?
Князь Михаил разом посмурнел.
— Нет вестей, Фёдор. Странно и непонятно сие.
Помолчал, сжимая в руках ковш с квасом.
— Вот оно, княже, — негромко молвил Фёдор Олексич.
— Думаешь?
— Уверен.
Снова помолчали.
— Рати собирать надобно, Михаил Всеволодович.
Михаил искоса взглянул на своего ближнего боярина.
— Рати, говоришь? Это ведь не сапоги обуть, Фёдор свет Олексич.
— А ну как поздно будет?
Князь со стуком поставил ковш на полок.
— А основания? Неприбытие гонца не повод для того, чтобы всю землю черниговскую да киевскую исполчить.
— Как скажешь, княже. Однако неспокойно мне. Вспомни булгар.
Князь Михаил угрюмо засопел.
— Ну до чего умён ты порой, Фёдор Олексич, прямо спасу нет. Помню я и про булгарское царство, и про Калку-реку. А толку? Никто не согласился со мной нынешним летом. Союза нет… Не могу я просто так рати собрать. Вестей ждать будем, тогда и решим.
Дверь в парную приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова вятшего витязя.
— Княже, прости. Тут с Рязани посольство прибыло. Дело, грит, чрезвычайной важности.
— Кто послом-то?
— Воевода Евпатий Коловрат. Молит принять как можно скорее.
— Скажи, пусть пождут малость. После бани сей час приму.
Голова телохранителя исчезла, дверь закрылась.
— Ну вот и вести тебе, княже, коих ожидал, — глаза боярина Фёдора чуть мерцали в полумраке.
«Здравствуй, сестрица моя. Знаю, знаю, что надобно теперь звать тебя Ефросиньей, да только не взыщи — для меня ты навсегда Филя.
Вот пишу тебе письмо, собралась наконец. Дела у нас в Ростове хороши, хлеб подешевел, и соль, и скобяной товар. Народ доволен, торговля бойкая и казна оттого не пустует.
Борис Василькович большущий мужичина уже вымахал. Думаю велеть книжному человеку нашему, отцу Савватию начать уже учить его грамоте, не всё деревянным мечом махать. Глеб Василькович тож ничего. Титьку бросил, на морковку варёную с маслом налегает. Говорить только не начал пока, а так у-у… бойкий парень будет.
Князь мой свет Василько Константинович всё в делах да заботах, опять исхудал весь. Железо бранное закупает, рати готовит. Ну, дом на мне, ясно. Да и заботы о казне потихоньку сваливает на меня муж мой, как увидел, что не раззява жена у него и не даст хозяйство на порушение.
Ты бы приехала к нам, Филя, что ли. Племянников повидаешь, то-сё. С сестрёнкой своей поговорить опять же не грех. Помнишь, как мы боярина Фёдора заговаривали, дабы математику не учить? Самой смешно теперь.
Приезжай, Филя, правда. Тревожно мне отчего-то. Всё слова батюшки из головы не идут. Неужто и правда к нам те поганые нынче пожалуют, что булгарское царство разорили?
Ну да Бог даст, ничего. Вон половцы, ежели по летописям судить, тоже поначалу куда как грозны были, да пообломались о Русь. Плохо только, что поврозь все князья русские, свары да которы меж собой учиняют беспрестанно. А так сила воинская имеется, и немалая.
В третий раз прошу тебя, Филя — приезжай. Сама ты писала давеча, что каждый день наш на земле сей грешной есть подарок Господа. Сколько ещё проживём и ты и я, только ему ведомо. Так негоже подарками божьими брезговать.
За сим заканчиваю к тебе письмо моё. Вечно любящая тебя сестра.
Мария»
Мария отложила гусиное перо, ещё раз придирчиво пробежалась глазами по строчкам. Посыпала пергамент песком, сдула. Освобождённый от гнёта пергамент сам норовил свиться в трубку, Мария только чуть помогла ему. Обвязала письмо шнуром, оттиснула на восковой печати свой личный знак, гравированный на перстне-печатке. Усмехнулась про себя — совсем владетельной госпожой стала, печать личная, письма только на пергаменте пишет, на бересте ни-ни… Вспомнилось некстати, как боялась у алтаря, что упадёт свечка. Да, куда и делась та девчонка…
Мария подошла к большому венецианскому зеркалу, купленному для неё лично князем Васильком с больших прибытков. Из глубины стекла смотрела на неё молодая, статная женщина. Талия, правда, после рождения Глебушки заплыла малость, да и зад уже не девчоночий, это да… А вот лицо сохранило многое от той девчонки, что бесстыдно глазела на ростовское посольство, вместо того, чтобы опустить глаза долу.
Вот интересно, что могло бы выйти, если бы тогда она опустила глаза? А Феодулия, наоборот, во всю ширь распахнула бы чудные глазищи свои. Могло ведь всё выйти наоборот, как и положено — старшая дочь вперёд замуж вышла бы, а младшая, Мария…
Мороз пробежал по коже. Это что же, сейчас она могла бы в келье при лучине сидеть? И не было бы ни мужа у неё, ни Бориски, ни Глебушки… ничего? Нет!
Мария оставила письмо на столе, тихо открыла дверь детской горницы, вошла неслышно.
