не краткосрочные миссионеры, конечно[214]. Хотелось бы, чтобы сегодняшние миссионеры в Уганде, где человеческие жертвы, особенно детские, стали настоящим бичом, действовали бы поактивнее.
Сегодняшние крупные Неправительственные организации нередко подхватывают это дело любви. Поскольку нельзя перечислить их все, не упомянем никого. Но это миллионы мужчин и женщин, совершающих колоссальную работу, часто в ужасных условиях, с отказом от комфортной жизни и от нормальных зарплат, часто с опасностью даже для жизни, из любви к незнакомым людям, которых они не могут оставить наедине с их страданием, как это делаем мы все, по слабости или занятости другими делами, лишь сетуя время от времени на жестокость жизни и несправедливость мира. Они не кричат о том, что делают это из любви. Но речь идет именно о ней, и любовь эта исходит от них и распространяется гораздо дальше, чем даже сами они могут увидеть. Они тоже беспокоят и вызывают критику, как и религиозные ордена. Конечно, и среди них встречаются порой, как и среди миссионеров, паршивые овцы, манипуляторы и проходимцы. Но, в целом, они не портят картины: это совесть человечества, последняя причина не терять надежды на человека на этой земле. Тут, как и в области зла, существует эффект заразительности, цепочки добра. Такие люди, как аббат Пьер, сестра Эммануэль, сестра Тереза Калькуттская (мать Тереза) или Колюш вызвали целы волны призваний у других людей. И, как они это делают со злом, средства массовой информации тут могут послужить распространению добра, передавая дальше этот призыв к любви.
Заметим только по ходу, что само понятие достоинства человека, ценности любой человеческой личности, вошло в наше общество только через жизнь и учение Христа. Мы слишком часто об этом забываем. Я благодарен среди других и Фредерику Ленуару, напомнившему об этом в книге «Христос философ». Выше я критиковал этот труд за то, что он сводит роль Христа к вести о всеобъемлющей любви. Эта весть входит в служение Христа в этом мире, а значит и в Его дело Спасителя, но это не самое главное в Нем. Чтобы прикоснуться к главному, подступиться к этой тайне, нам нужно пойти еще дальше.
Здесь, на земле, мы помогаем друг другу
Эмпатия у психологов
Феномен эмпатии хорошо известен психологам, хотя они и не согласны между собой в том, что именно под ним понимать и как определить его границы. Для Элизабет Пашери «„Эмпатией“ называют сегодня способность поставить себя на место другого, чтобы понять, что он чувствует. Так понимаемая эмпатия отличается одновременно и от симпатии, и от эмоциональной заразительность, и от более общего феномена подражания другому… Эмоциональной заразительностью называется феномен передачи эмоций от одного человека к другому. Этот феномен хорошо изучен в психологии толпы, он встречается также у младенцев, когда они в ответ на слезы другого младенца сами начинают плакать. Обычно все согласны в том, что эмоциональная заразительность предполагает форму неразличения между собой и другим… Симпатия, как видно из этимологии слова, предполагает, что мы хотя бы частично разделяем эмоции, испытываемые другим, делим с ним его страдание… Симпатия подразумевает альтруистические цели и предполагает налаживание эмоционального контакта с тем, кто будет ее объектом. Тогда как эмпатия — это уже игра воображения, направленного на понимание другого, а не на налаживание с ним эмоционального контакта».
Л. Виспе поясняет: «Объект эмпатии — понимание. Объект симпатии — благо другого… В целом, эмпатия — это способ познания, а симпатия — способ встречи с другим»[215].
А вот Жан Декрети объясняет разницу эмпатии и симпатии совсем по-другому, противоположно тому, что мы только что видели у Э. Пашери. В терминологии тут все еще нет окончательной ясности: «Понятие эмпатии противопоставляют, а иногда и путают с понятием симпатии. Первое подразумевает форму отождествления себя с другим, тогда как симпатия предполагает более отстраненные отношения… Существует примерно столько же дефиниций понятия эмпатии, сколько людей пишет на эту тему. Тем не менее удалось прийти к соглашению хотя бы в вопросе о двух основных отличительных признаках эмпатии: 1) аффективный ответ в отношении к другому, который иногда (но не всегда) предполагает способность разделить с ним его эмоциональное состояние; и 2) умственная способность принять субъективную перспективу другого человека»[216].
Жан-Люк Пети, повторив наблюдения Липпа о том, что, когда мы внимательно вглядываемся в движения кого-нибудь, например, канатоходца, то частично чувствуем внутри себя то, что тот чувствует в данный момент. В действительности, движения, необходимые канатоходцу для восстановления равновесия, проступают в нас мускульными сокращениями. По Липпу, мы не должны считать эти ощущения начала движений производными от собственного тела, нет, мы их проживаем «в теле канатоходца на канате». Ж.-Л. Пети комментирует это так: «Только позже, в акте рефлексии, они смогут прийти к различению тех впечатлений движения, которые приписывались канатоходцу, от тех, что они на самом деле испытали в собственном теле. Как если бы они вновь обрели ощущение, ненадолго вынесенное за скобки, собственной индивидуальности. Или скорее, как если бы эта индивидуальность происходила из вторичной дифференциации по отношению к первичному состоянию слияния собственной субъективности с субъективностью другого».
Вы уже заметили, что то, что здесь подразумевается под словом «эмпатия», это уже не способ познания. Мы здесь даже стали ближе к той «эмоциональной заразительности», которая, по Э. Пашери, «предполагает форму неразличения между собой и другим». Для Липпа, по Ж.-Л. Пети, «все формы опыта происходят от одного и того же принципа жизни ума, возникающего после его индивидуации на раздельные субъекты, тогда как представление, рефлексия, суждение и умозаключение предполагают разделенность. Такое состояние слияния будет первичным условием любого акта восприятия».
Очевидно, что, другими и новыми путями, мы вновь подошли здесь к образу голограммы, предполагающему изначальное, со времен сотворения мира, общее пользование всеми мыслями и поступками людей сквозь Историю. Ж.-Л. Пети не использует ни слово «голограмма», ни понятие «общение святых», которое, однако, сюда бы вполне подошло, но он говорит о «множественности и взаимодействии полей деятельности, образующих многомонадическое сообщество»[217]. Монада (от греческого «monos», один), которой является каждый из нас, составляет часть узкого сообщества, образующего как бы одно единое существо, включающее в себя множество «монад».
Очень интересовался эмпатией Гуссерль, в русле своих исследований о роли другого в становлении собственного Я. Но, по нему, для возникновения эмпатии обязательно должен иметь место визуальный контакт с другим, без которого мы не можем представить аффектов другого. Однако, научные исследования Жана Десати, похоже, доказывают обратное. Речь идет об опытах, когда двух добровольцев просят по
