уставших глазах измученной матери, то ли от медикаментов ей почудилось вокруг него жёлтое марево. Посиневший, зашедшийся в немом крике ребёнок барахтался в нём, как в киселе, не в силах разорвать тонкую плёнку слабыми пальчиками.
Много ещё всплыло мелочей, угрожающих жизни младенца. То внезапно лопнет соска на бутылке с водой, и Ромка едва не захлебнётся в кроватке. То опрокинет на себя кастрюлю с холодной водой, то зачем-то заберется в ванную. Надо было бы матери насторожиться и не спускать глаз с мальчонки в бассейне. А она… Как же так… Почему…
В тот день они с Ромкой весело проводили время в новеньком аквапарке, когда зазвонил телефон. Всего лишь на миг отвернувшись, чтобы ответить супругу, она упустила сына из вида. А наконец прекратив разговор, с ужасом спохватилась.
Мальчика нашли в том же бассейне, где так весело вместе они накануне плескались. С трубы соскочила решётка, и хрупкое тельце засосало туда. Смерть была быстрой.
Разум матери не выдержал тяжести горя, сломался. Несчастная женщина, обнимая холодное тело родного дитя, убедила себя, что он жив. Позже и вовсе отказалась верить в смерть сына и продолжала вести себя, как ни в чём не бывало. Дошло до того, что она не явилась на похороны, мотивируя свой немыслимый, странный поступок тем, что сын рядом живой. Подолгу играла с фантомом, смеялась, кормила. Ступину стало невыносимо на это смотреть, и он поместил жену в клинику для душевнобольных в надежде, что там уж ей точно помогут, но и тут не срослось.
Теперь же он виноватым мальчишкой сидел в озере у её ног и смотрел в ярко-синие глаза сына. Того самого, который так рано покинул этот свет. Того самого, которого собственноручно закапал в стылой могиле.
– Прости, – дрогнули его губы, и Ромка улыбнулся.
– Ты не виноват, па. Я заберу её, дай, – и сын протянул к отцу тонкую ручку.
Ступин запнулся, но тут же всё понял. Он сунул руку за пазуху и вынул на свет артефакт. Мерцающая живым янтарём круглая сфера жарко пульсировала. Внутри неё метались, сталкиваясь с друг другом и вспыхивая, тысячи мельтешащих искр. Глаза всех стоящих застыли на этом великолепии, на миг забыв о страшной реальности. Ступин протянул шарик сыну, и тот обеими ладошками крепко обхватил артефакт. Он вспыхнул в последний раз, жадно втянув в себя янтарную дымку, кружащую вокруг Ромки. На краткий миг явил из себя сверхновую, ослепительным заревом осветив всё вокруг, и погас, перегорел, умер.
– Не место ему на земле, – по-взрослому выдохнул Ромка и с печальной улыбкой двинулся к Светке. Кожа умерших светилась, словно впитав в себя причудливое сияние. Неживой свет далёких звёзд.
– Не уходи, милый, – кинулась Анна к ребёнку. Она будто очнулась от долгого сна и теперь ясным взглядом смотрела на вещи. – Не бросай меня…
– Мне пора, мам, – улыбнулся ей сын, передав инородный объект в руки родной тётки, – Я не брошу тебя, – потянулся он к Анне, а она наклонилась к нему. Тонкие ручки сомкнулись на её шее, и, подхватив сына на руки, женщина разрыдалась. – Я всегда буду с тобой, ма. В твоей памяти, в твоём сердце.
Теперь-то она осознала всю чудовищность происходящего.
– Милый, мальчик мой, солнышко, не уходи, я не справлюсь без тебя… – шептала она, отпуская душу родного ребёнка на волю. Обливаясь слезами, смотрела на то, как две тоненькие фигурки исчезают в глубине чёрного озера. Высокая, стройная фигура давно потерянной девушки и щуплая детская фигурка, частичка её родимой души.
Не выдержав боли отчаяния, Анна горько расплакалась. Голову сдавило, словно тисками, давящий шум в ушах сменился на стеклянный звон. Она вздрогнула и согнулась, понимая, что так разлетелось на куски её сердце. Острые осколки располосовали душу, проникли в кровь и кинжальной болью впились в позвоночник.
На глаза навернулись злые слёзы, ноги дрогнули, ослабели, и она рухнула на колени, рядом с супругом, как подкошенная молодая берёзка. Спрятав в ладонях лицо, она судорожно всхлипнула. Отвергнутая, сломленная и никому больше не нужная. Раскачиваясь взад-вперёд, она неистово сжимала пальцами свои плечи и глухо выла, как раненая тигрица.
Ступин молча поправил на груди жены нелепо сползшую штору и, крепко притянув к себе вздрагивающее тело, безмолвно разрыдался.
***
Машин понаехало много. Водолазами в указанном старухой месте удалось-таки поднять завёрнутый в старый расползшийся ковёр разбитый ламповый телевизор с черепом внутри, голые позеленевшие кости и еще нетронутый озёрными обитателями труп пожилого мужчины. Старуху тут же арестовали за двойное убийство и, плюющуюся проклятьями, увезли в отдел.
Эпилог
В доме царила атмосфера безмятежного запустения.
В полной тишине можно было не только услышать стук собственного сердца, но и различить шёпот ветра, подхватившего ввысь прерывистое дыхание. Спешно покидав в сумку скудные пожитки жены, Ступин, не оглядываясь, покинул опустевшее чрево.
Старенький, видавший виды москвич слабо освещал себе путь тусклыми фарами, шурша шинами по колее и разбрызгивая в стороны мириады бурых жемчужин. Дождь закончился, а из растущей прорехи чёрного, каким оно бывает только за городом, неба им улыбнулась луна. Обкусанная головка жёлтого сыра отражалась в глянцевой черноте обманчиво безмятежного озера, со странной насыщенностью, будто бы совсем из другого мира, по ту сторону бытия.
В салоне было тепло и сухо, но разговор так и не клеился.
– Прости меня, – Ступин попытался взять Анну за руку. Но та, мягко отстранившись, всё-таки улыбнулась, а в глазах расплескалась печаль.
– Давай не сейчас, Кир… – прошептала она, зажигая в сердце мужчины искру надежды, и обернулась назад.
На глаза навернулись слёзы. И она, шумно вздохнув, тихо забормотала.
Странные, внезапно пришедшие в голову слова журчанием ручья полились с языка, стекая по полу в мокрую траву, по мельчайшим протокам в озеро, где медленно оседали, смешиваясь воедино с тёмными водами, прямо в колыбель мягкого уютного ила.
И будет благословенно семя, в страданиях посеянное во тьме.
И настанет тот день, когда это семя принесёт свои плоды.
И воспрянет грозно Колосс к поднебесью.
Когда придёт час собирать урожай.
И восстанут униженные.
И падут зло творящие.
Слова выплеснулись, и душа успокоилась.
Анна смотрела туда, где в глянцевой бездне холодных окон навсегда исчезала тоненькая фигурка. Хрупкая, детская. Из уголка глаза скорбящей матери скользнула слеза, горькая и горячая, но Анна её не заметила. В отсветах густых теней она всё ещё пыталась различить ту, родную фигурку, но никого в окнах уже не было.
Величественный особняк, некогда гордо возвышавшийся на фоне молчаливого неба, казалось, враз сник, осунулся и стал походить на огромный опустевший деревянный
