достаточно, чтобы убить, но не мгновенно, а за 24–36 часов, дав время препарату подействовать.
— Малейшая ошибка и мы либо не докажем эффективность, либо устроим бойню, — сухо бросил он.
Кажется, что все уже досконально выверено, и малейшая неточность не могла сгубить наш труд. Мы даже вели два журнала: один — для себя, с черновиками, и пометками, второй — с безупречными таблицами и графиками для совета. Эльмар лично следил, чтобы в отчёт не закралась ни одна описка.
Эльмар, знавший нравы совета, заставлял меня репетировать речь до изнеможения.
— Если будут задавать вопросы — говори уверенно! Только факты! — требовал он. — Смотри им в глаза, особенно лейб-медику короля. Он главный скептик.
Мы оттачивали каждую фразу, каждый жест. Как подать клетку, как сделать укол так, чтобы это выглядело профессионально, а не как шарлатанство.
К моменту заседания мы были измотаны, но готовы. Мы знали наш препарат, наших крыс и нашу речь как свои пять пальцев.
Настал день икс.
Утро в день заседания началось с идеальной стерилизации. Каждая пробирка, каждый шприц был обработан так, будто от этого зависела жизнь короля, а не нескольких лабораторных крыс. Мы упаковали наш драгоценный экстракт в термостатированный ящик, проложенный льдом и ватой.
Я надела свое самое приличное платье, которое мы с Жаклин выгладили накануне. Эльмар принарядился в парадный сюртук.
Антуан в белоснежной рубашке и второй студент, Жан, уже ждали у дверей с тележкой, накрытой плотной тканью. Под ней тихо возились и пищали наши главные аргументы.
Дорога до дворца промелькнула в нервном молчании. Мы проехали через ворота, мимо гвардейцев в синих мундирах, и вошли в здание.
Нас проводили в комнату с высокими потолками и огромными окнами. На подготовленные столы посередине помещения мы поставили клетки с крысами, накрытые полотном. Эльмар взял в руки папку с расчетами и графиками. Я заметила, как шевелились его губы, когда он мысленно репетировал речь.
Зал начал наполняться. Важные господа в дорогих камзолах рассаживались за длинным столом, с любопытством и скепсисом поглядывая на нашу странную группу. Воздух гудел от сдержанных разговоров. Председатель совета, важный седовласый мужчина, поднял руку, призывая к тишине.
— Можете начинать, профессор Эльмар.
Эльмар сделал глубокий вдох, и шагнул вперёд, чтобы начать свою заготовленную речь.
В этот момент дверь в конце зала с тихим скрипом открылась.
— Прошу прощения за опоздание, — раздался хорошо знакомый мне голос, заставивший похолодеть кончики пальцев. — Пожалуйста, продолжайте.
Я подняла глаза и застыла.
В зал вошел Констанс в своем неизменном темном костюме. И на полшага позади, легким движением положив руку ему на локоть, шла она.
Ослепительно красивая. С идеально уложенными золотистыми волосами. В платье из голубого шёлка, подчёркивавшем её хрупкие плечи и тонкую талию. Его невеста. Принцесса Аделина.
62
Я все делала на автомате. Театральным жестом сорвала с клеток полотно, демонстрируя крыс. Животные лежали неподвижно, с характерным затрудненным дыханием и взъерошенной тусклой шерстью. Так что не оставалось сомнения в тяжелом протекании болезни. Несколько членов совета встали со своих мест и подошли ближе, рассматривая животных.
Эльмар начал свою речь, раскладывая на столе листы с графиками и расчётами. В нужный момент я легким движением набрала в шприц наш прозрачный раствор и сделала инъекции животным. Мысленно, изо всех сил, пожелала им выжить.
После демонстрации посыпались вопросы, от которых Эльмар старательно отбивался. Некоторые предназначались мне.
— Мадемуазель Файнштейн, — просипел один из советников, старый, с лицом, сморщенным, как печёное яблоко. — Считаете ли вы, что женщине вообще место в лекарском деле? Не разумнее ли в ваши годы подумать о том, чтобы стать примерной женой и матерью?
Я выдержала паузу, собираясь с мыслями.
— Я считаю, милорд, что каждый человек, будь то мужчина или женщина, должен иметь право реализовать данный Богом талант, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Особенно если его дело приносит пользу другим и удовольствие ему самому. И я не вижу причин, почему мать семейства не может стать прекрасным доктором. Забота о жизни и здоровье — это и есть высшее проявление материнства, не так ли?
Говорила и чувствовала на себе взгляд бирюзовых глаз. Он прожигал меня, заставляя кровь стучать в висках. И безумно хотелось повернуть голову и посмотреть в ответ.
Но вместо этого я упорно смотрела на советника, стараясь не сбиться с мысли, держа спину идеально прямой. Каждое слово давалось с невероятным усилием.
Но как же безумно тяжело находиться рядом. Знать, что он в нескольких шагах от меня. Знать, что он не один…
— Хорошо, что наше общество ещё далеко от этих вольностей, — фыркнул другой вельможа. — Всё же место женщины у домашнего очага.
Я стиснула зубы. Имело ли место спорить об этом? Здесь и сейчас, когда от нашей демонстрации зависит будущее проекта?
— И все же вы не правы, — вдруг раздался голос Констанса, все головы повернулись к нему, — Я полностью поддерживаю мнение баронессы Файнштейн. Талант не имеет пола. Женщины достойны стоять плечом к плечу с мужчинами в науке и искусстве.
Я повернула голову в его сторону. Сейчас было можно. Хоть на миг взглянуть. Утонуть в бирюзовом взгляде. И кажется, что ничего не изменилось, между нами. Никакая разлука не сособна отобрать чувство, что прочно проросло в сердце.
— Я хотела бы согласится с мнением Констанса, — послышался тягучий, с легким акцентом голос принцесс Аделины, — женщина имеет право сама выбирать, как ей жить. И бороться за свое счастье.
При этом она по-собственнически, коснулась локтя Констанса. Тот легким, практически незаметным жестом, так, чтобы это не выглядело грубо, убрал ее руку. Чуть улыбнулся.
— Вы правы, Аделина. Женщина имеет право на выбор. Но главное не ошибиться и слушать свое сердце.
Произнес, глядя мне в глаза. Словно мне предназначалась эта фраза.
— Я запомню ваши слова, дорогой Констанс. И напомню их вам, если вы вздумаете держать меня в узде, — проговорила Аделина.
В зале раздался приглушённый смех. Напряжение спало.
Заседание было решено перенести на следующий день, когда будет наглядно виден результат. Ночь решит, выживут зверьки или наше лекарство не стоит и ломанного гроша.
После официальной части началась неформальная. Члены совета подходили, задавали вопросы, интересовались деталями. Ко мне направилась принцесса Аделина. Констанс стоял рядом, его присутствие ощущалось как натянутая струна.
— Бедняжки, — протянула она, разглядывая животных, — вы так уверены в своём средстве, мадемуазель? — спросила принцесса с лёгкой, почти невесомой улыбкой.
— Мы сделали всё, что было в наших силах, ваше высочество, — ответила я, встречая её взгляд. — Наука редко даёт стопроцентные гарантии. Но
