— И собственная конюшня породистых лошадей? — спросила я.
— Нет, — печально покачал головой Принц. — На всех породистых лошадей не хватит. — И тут же нашелся: — Но ведь и не все их любят. И потом, их дорого содержать… Так что лошади будут только у тех, кто их очень сильно любит.
Я не считаю нужным и даже возможным описывать наши встречи. Толстой сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
Только одна особенность была в нашем счастье, отличающая его от счастья других. Оно с каждым днем уменьшалось, как шагреневая кожа. Я с ужасом считала фатально убывающие дни.
Он успокаивал меня, но от его слов мне становилось только хуже. Я понимала, что всю остальную жизнь мне придется обходиться без этих слов.
Он был совершенно убежден, что мы не только встретимся, но и соединимся, что впереди у нас бескрайняя счастливая жизнь. Он рассказывал, как увезет меня отсюда, если не найдет достойную работу в СССР.
Восхищаясь моими моделями, он говорил, что откроет для меня где-нибудь в самом центре Европы модное ателье, при котором будет магазин. Он ни секунды не сомневался в том, что через несколько лет мое имя будет известно не меньше, чем имена Коко Шанель или Тэда Лапидуса.
Он совершенно искренне верил в то, что говорил. Он был уверен, что все у него получится, как получалось до сих пор. Вот только бы мама была здорова.
Мое же неверие основывалось только на интуиции.
Чем ближе был день его отъезда, тем горше и отчаяннее были наши встречи. Мы выкраивали У судьбы каждую минуту. И, как назло, в последние дни на него свалилась гора хлопот. Он должен был закончить все начатые и уже обещанные материалы, ввести в курс дела своего преемника, познакомить его с Москвой и со всеми нужными людьми.
Необходимо было придумать систему нашей связи. О том, чтоб посылать письма обычной почтой, и разговора не было. В посольство его страны я тоже не могла относить письма. Своему преемнику, которого он знал еще с Сорбонны, он полностью доверял, но встречаться с ним — означало подвергать ненужному риску и меня и его, потому что за новеньким будут смотреть не в четыре, а в восемь глаз. И так будет до тех пор, пока он, как и Принц, не зарекомендует себя верным другом СССР. А на это могли уйти годы.
Наконец мы решили, что я буду отдавать свои письма Гере, тот их будет каким-то образом передавать преемнику Принца, а тот пересылать через дипломатическую почту Принцу. Его письма будут проделывать точно такой же путь, только в обратном порядке.
16
За три дня до отъезда Принца мы вдвоем отправились на электричке в Алабино. Ведь он с того дня ни разу там не был и не мог уехать, не попрощавшись с Петей и Алмазом.
Кроме нас, в вагоне ехала только бригада каких-то ремонтных рабочих в спецовках. Они сидели все вместе и всю дорогу резались в карты, положив на колени между собой какой-то жестяной дорожный знак При этом они деликатно матерились вполголоса и, воровато поглядывая на нас, покуривали, держа папироски в рукаве. Окошко над ними было приоткрыто, и дым вытягивало на улицу.
Мы забились в угол на двухместное сиденье подальше от веселой компании. Принц всю дорогу храбрился, пытался шутить, но я видела, что он грустен.
— Ты знаешь, когда я тебя полюбил? — спросил он.
— Нет, но догадываюсь… Наверное, когда я пришла в пивной бар?
— Нет. — Он помотал головой. — Раньше.
— Когда я сняла косынку на дороге?
— Нет, еще раньше, — засмеялся он.
Мы говорили по-русски, чтобы не привлекать к себе внимания. В крайнем случае Принца можно было выдать за эстонца. Кто разберется, решила я, эстонский это акцент или какой-нибудь другой. Особенно издалека.
— Неужели тогда, когда я записывала телефон на седле? — с возмущением спросила я.
— Нет. Тогда я тебя полюбил еще больше…
— Ну, тогда я не знаю.
— Я полюбил тебя с самого первого взгляда, когда ты только показалась из-за поворота на дороге.
— Как же ты меня разглядел под этой клеенкой?
— Я увидел твой силуэт. Ты была в Третьяковской галерее?
— Конечно, была… — удивилась я вопросу.
— Конечно, была! — воскликнул он. — Я дурак, что спросил. — Ты помнишь картину Кустодиева «Красавица»? — Он сделал ударение на букве «и».
— Помню.
— У тебя был такой силуэт, как на этой картине…
— Оказывается, у меня есть соперница?
— Нет! Это у меня есть соперник! Кустодиев рисовал картину с тебя.
— А ты посмотрел на табличку под картиной? Там указано, когда она написана. Тогда меня еще и на свете не было, а моей маме было всего семь лет.
— Тогда он рисовал ее с твоей бабушки! Ты же говорила, что очень похожа на нее.
— А вот это не исключено… Хотя нет. Бабушка к тому времени, когда была написана картина, вышла замуж за дедушку и не могла позировать в обнаженном виде. А вообще то ты прав. Самой мне это не приходило в голову, но сейчас я вспоминаю бабушкины фотографии, и действительно есть что-то общее… Неужели тебе всегда нравились такие большие женщины? Странный вкус для человека твоего происхождения и утонченного европейского воспитания.
— Происхождение вашего Питера Первого было более высокое, чем мое, а он полюбил простую женщину, которая стала царицей Екатериной Первой. Она была очень крупная женщина.
— Так он же воспитывался в дремучей России, а ты в Сорбонне…
— Это не имеет большого значения. Я все время любил русских женщин.
— Где же ты их видел? — насторожилась я.
— На картинах. Я очень любил русское искусство и русских женщин. Но когда увидел их в Москве, немножко разочаровался… Они были не совсем похожи на тех, кого я любил…
— Нужно было интересоваться современным искусством, — усмехнулась я.
— И когда я только увидел твой силуэт и то, как ты оглянулась, я подумал, что вот первая русская женщина, которую я встретил. Наверное, они водятся только на лесных дорогах… — Он засмеялся. — А когда ты полюбила меня?
— Я полюбила тебя значительно позже, — серьезно сказала я. — Минут через пять после тебя. Когда ты слез с коня и снял кепку. А до этого я тебя немножко боялась и злилась на твою тупость…
— Да, я был большой болван, — с удовольствием вспомнил Принц.
И Алмаз был в этот день грустный. Он понял, что Принц приехал с ним прощаться. Он смотрел на меня своими темно — фиолетовыми бездонными глазами, и мне чудился в них укор, словно он безмолвно кричал мне: «Да сделай ты хоть что-нибудь! Разве ты не понимаешь, что он уезжает навсегда!»
«Я понимаю, — отвечала я ему тоже одними глазами. — Но сделать ничего нельзя…»
