— Не думаю, что у меня будет настроение идти после этого в кино…
— Да ты что, Маня! Это же потрясная немецкая комедия. Там два парня переодеваются в теток, чтобы играть в женском оркестре! Ты хоть отвлечешься немножко…
— Ну хорошо…
— Во сколько выходим?
— Поезд отходит в семь ровно, значит, нам надо быть там в шесть.
— Ты что — совсем уже умом тронулась? Что мы там будем делать целый час?
— Ждать.
— Ни один нормальный человек не приезжает на вокзал раньше чем за полчаса. Он что — примчится заранее занимать места на крыше вагона? У нас сейчас что — гражданская война на дворе? Да и поезд раньше чем за полчаса не подают. Ты что молчишь?
— Если не хочешь — не ходи… — тупо сказала я.
— Ты точно тронутая, — горестно вздохнула Татьяна. — Во сколько выходим?
— Прямо сейчас…
В ответ Татьяна только застонала и заскрежетала зубами.
Мы встретились у ее дома. Она убедила меня пойти на вокзал пешком. Я же намеревалась поймать такси.
— Ты хочешь быть там в половине шестого? — издевательски поинтересовалась Татьяна. — Я знала, что от любви глупеют, но даже и не предполагала, что до такой степени…
23
На вокзале мы оказались в четверть седьмого. Разумеется, никто еще и не думал подавать наш (вернее, его) поезд. Мы расположились на площади перед платформами около бюста В. И. Ленина.
Около семи часов отходили сразу несколько поездов, и на площади было много народу. К нам очень скоро привыкли отъезжающие, и какой-то мужик в колючем драповом полупальто попросил нас присмотреть за кучей его перевязанных бельевой веревкой чемоданов, а сам побежал за пивом. Я предупредила его, что мы можем в любой момент отойти, и его вещи сопрут. Он лукаво погрозил нам пальцем с отбитым черным ногтем и сказал:
— Котенок в людях понимает! Котенок знает, кому оставить… — И убежал.
— При чем здесь котенок? — спросила я, вглядываясь в поток идущих к платформам людей.
— А фиг его знает, — пожала плечами Татьяна. — Может, фамилия такая…
Он вернулся быстро с авоськой, полной бутылок «Жигулевского». Одну открытую он на ходу то и дело прикладывал к губам, как пионер горн. Подойдя к нам, он обтер рукавом горлышко бутылки и протянул ее мне.
— Хошь глотнуть?
Я даже попятилась от такого предложения.
Тогда он повернулся к Татьяне.
— А ты, малявка?
— Пошел ты, дядя, со своим пивом… — беззлобно огрызнулась Татьяна.
24
Наш поезд подали ровно за полчаса. У меня оборвалось и застучало сердце. Я знала, что у него одиннадцатый вагон.
— Может, пройдем дальше и будем ждать со стороны десятого вагона… Я буду делать вид, что провожаю тебя…
— Ну да, — сказала Татьяна. — А когда поезд тронется, я должна буду вскочить в вагон и махать тебе оттуда ручкой? Мы так не договаривались.
— Тогда мы обе будем махать кому-нибудь из десятого вагона. Кто там чего разберет в суете… Зато «топтуны», если пойдут за ним, то останутся по ту сторону его вагона.
— А ты не так глупа, как кажешься, — сказала Татьяна. Постоянно оглядываясь, мы прошли к десятому вагону, который оказался вагоном-рестораном. Тогда мы прошли в самую голову девятого, потому что пассажиров запускали через переднюю дверь.
— Ну и хорошо, — сказала я. — Он здесь меня не увидит…
Сперва вдалеке показалась тележка с целой горой чемоданов, потом я увидела Принца. Он шел в своем светлом коротком плаще в окружении целой толпы провожающих, среди которых я узнала его преемника, Сержа, Геру и еще парочку друзей, которых видела вчера на проводах в ресторане.
— Не пускай меня к нему, — прошептала я Татьяне.
— Как же! Удержишь тебя, — ворчливо сказала она, намертво вцепляясь в мою руку.
Толпа провожающих Принца остановилась около вагона.
Кто-то из друзей попытался снять с тележки чемодан, но Принц движением руки остановил его. Он что-то сказал носильщику, и тот с видимым удовольствием принялся заносить чемоданы в вагон. Серж достал из портфеля бутылку шампанского и от крутил проволочную оплетку. Шампанское громко хлопнуло, обдав пенной струей проводницу и стенку вагона. Все, включая и проводницу, засмеялись и начали по очереди прикладывать ся к горлышку бутылки. Только проводница отказалась, что вызвало новый взрыв хохота.
Острое чувство тоски и одиночества сдавило мое сердце. Я почувствовала себя выброшенной из этой праздничной настоящей жизни. Глаза мои наполнились слезами. Татьяна, внимательно наблюдающая за мной, протянула мне носовой платок и попыталась развернуть спиной к Принцу. Но не тут-то было… Я не скрываясь смотрела в его сторону.
Он стоял ко мне спиной и все время оглядывался в сторону площади, туда, откуда я могла появиться. Может быть, он и ждал, что я, несмотря на все запреты и клятвы, все-таки приду… А я стояла здесь и смотрела, как улыбаются люди, которые видят его лицо. Гера, очевидно, понял состояние Принца и, оглянувшись, тоже посмотрел в сторону площади.
Подбежала к компании опоздавшая Марина с букетом белых хризантем и с большим фотоаппаратом на груди. Она тут же получила свой глоток шампанского и начала компоноватъ бесформенную толпу провожающих с Принцем посередине. Она развернула группу таким образом, что все оказались лицом к нам.
По команде Марины все замерли с застывшими улыбками, и вдруг улыбка медленно сползла с лица Принца. Он увидел меня и непроизвольно дернулся в мою сторону. И столько в его глазах было тоски, мольбы, вины, что я, завороженная его взглядом, медленно, как лунатичка, шагнула к нему навстречу, даже не замечая, что на моей руке висит Татьяна и отчаянно пытается до меня докричаться.
Я ничего не слышала в этот момент. Я просто шла, не отрываясь от его глаз, боясь оборвать этот взгляд — последнее, что нас связывало…
Где-то на полдороге Татьяна, убедившись в тщетности своих слов и усилий, отцепилась от меня. Марина, заметив через видоискатель аппарата странный взгляд Принца, отняла аппарат от глаз и оглянулась. Провожающие, невольно проследив ее взгляд, все с дружным недоумением уста вились на меня. Принц, высвободившись из чьих-то объятий, тоже медленно и как во сне, почти не касаясь асфальта, двинулся ко мне навстречу.
Мы бесконечно долго сближались, но это было и не столь важно. Мы уже соединились взглядами…
Мы сошлись где-то посередине вагона-ресторана и слились в долгом, мучительном, горьком от слез, нерасторжимом объятии… Он что-то горячо шептал мне в шею, иссушал губами слезы, снимал поцелуями стон с губ…
Не знаю, сколько мы так простояли… Опомнились лишь тогда, когда нас начали силой растаскивать. Меня Татьяна, а его Гера и Серж. Его буквально на руках, как мертвецки пьяного, отнесли к вагону и запихнули в двери, и в ту же секунду поезд тронулся…
