Всю вечеринку я была словно под легким наркозом. Я почти не пила, а уж о том, чтобы проглотить что-либо твердое, и речи быть не могло — я подавилась бы первым же куском. Я меч тала только об одном, чтоб скорее вся эта пытка закончилась.
В какой-то момент я почувствовала, что это выше моих сил. Что если я немедленно не уйду, то начну орать, рыдать, бить посуду, швыряться бутылками. Выждав удобный момент, я склонилась к Гере и сказала тихо, но так, чтобы услышал Принц:
— Прости, дорогой, но я должна уйти. Я очень плохо себя чувствую…
— Что с тобой, дорогая? — тут же подыграл он мне, де лая преувеличенно участливое лицо. При этом я заметила, как он незаметно ущипнул Принца за ногу.
— У меня невыносимая мигрень, — сказала я еще тише, убедившись, что Принц меня слышит.
— Может быть, ты выпьешь какую-нибудь таблетку, растерянно пробормотал Гера и вопросительно посмотрел на Принца. — У администратора должен быть анальгин…
— Спасибо, дорогой, — решительно сказала я, — это не поможет. Мне нужно лечь.
— Тогда я провожу тебя — неуверенно сказал Гера и панически посмотрел на Принца. Он не знал, что я живу совсем рядом, и перспектива покинуть вечеринку на самом интересном месте его явно не устраивала.
Принц вопросительно и озабоченно посмотрел на меня.
— Не беспокойся, дорогой, — сказала я, быстро взглянув на Принца, — это пройдет. Просто мне нужно прилечь… И не надо меня провожать, не ломай компанию… На свежем воз духе мне станет легче, а через семь минут я буду уже дома.
— Может, я все же провожу? — запетушился Гера, поняв, что опасность миновала.
— Ни в коем случае. Когда все кончится, загляни ко мне на минутку, — сказала я для Принца, глядя при этом на Геру. Принц незаметно кивнул в ответ. — Если не получится зайти, то обязательно позвони…
Принц снова кивнул.
Я ушла по-английски, ни с кем не прощаясь. На улице я посмотрела в стекло серой «Волги». Топтун, сидящий на заднем сиденье, читал газету, повернув ее к свету фонаря, а водитель спал, положив руки на руль, а на них голову.
Когда я отошла от них метров на десять, меня прорвало плачем, который я до боли в горле сдерживала весь последний час.
20
Он позвонил как тогда, месяц назад, едва я вошла в свою квартиру.
— Что-то случилось? — тревожно спросил он.
— Ты разве не знаешь, что случилось? Ты уезжаешь — вот что случилось, — сквозь слезы сказала я.
— Я испугался. Я подумал, что-нибудь еще…
— Этого тебе мало? — всхлипнула я. — Знаешь французскую пословицу? Разлучаться — это умирать по частям. Ты думаешь, это не больно — умирать по частям? Уж лучше бы сразу…
— Пожалуйста, не плачь, — сказал он.
— Я не плачу, — сказала я.
— Хочешь, я их брошу?
— Они-то здесь при чем? Они любят тебя, пришли проститься… Не порть людям праздник.
— Я приду как только смогу… — сказал он.
«Боже мой, — думала я, — как много можно прожить и пережить всего за один месяц! Целую счастливую жизнь с трагическим концом…»
Я знала, что мы никогда больше не увидимся, что бы он ни говорил и ни думал. Я знала цену командировочным и курортным романам, знала, чем они, как правило, кончаются. Права, права была Татьяна… Все было слишком хорошо, что бы быть настоящим. Хотя и Принц был не поддельным. И влюблен он был по-настоящему. Но он даже сам не понимал, что огонь его чувства раздувает ветерок предстоящей неминуемой разлуки. Это было чем-то вроде острой приправы…
Я чувствовала себя нянечкой с заигравшимся ребенком. Он сидит на стуле и изображает из себя самолет. Он гудит, планирует руками, изображая серебристые крылья, а я стою сзади с ложкой рыбьего жира, который ему пришла пора принимать… Еще минута, и он спустится на землю и будет глотать противный рыбий жир, без которого никак не обойдешься в этой жизни, и со слезами ляжет спать, потому что не доиграл…
Впрочем, может, в своей жизни он обходится без трудностей и огорчений? Тогда это еще хуже, потому что, проснувшись поутру, он увлечется новой игрой… И еще сильнее.
21
Он пришел около двенадцати часов, и мы впервые про вели с ним целую ночь. Гера сумел отпроситься у своей жены по случаю отъезда принца. Наверное, его любовница тоже радовалась…
Я не помню, как мы провели эту ночь, как не помню и нашей первой близости. Когда так сильно любишь, подробности исчезают, ведь запоминаешь лишь то, что наблюдаешь хоть немножко, но со стороны. А когда любишь без памяти, душа слишком занята, заполнена другим человеком.
Для меня это, кроме всего, еще была и попытка «надышаться перед смертью». Но не зря же пословица говорит, что перед смертью не надышишься. Ибо… не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Всю ночь я тщетно пыталась это сделать. Но единственное, что у меня осталось, — это его запах на подушке и ощущение его рук на коже…
Никогда прежде не думала, что можно плакать во время любовных ласк…
Почему я так решительно не верила в нашу встречу?
Он должен был уезжать с Белорусского вокзала в девятнадцать часов. Я твердо пообещала ему не приходить на вокзал, чтобы не создавать излишнего напряжения и не подвергать себя дополнительному риску. Ему стоило большого тру да убедить меня в этом. Но меня словно заклинило. Я каждый раз согласно кивала головой на каждый его разумный довод, а когда он умолкал, тихо спрашивала:
— Можно я приду на вокзал? Я только постою в сторонке. Меня никто не заметит в толпе.
Он начинал все сначала.
22
Около пяти вечера я позвонила Татьяне и попросила ее поехать со мной на Белорусский вокзал.
— Я тебе там очень нужна? — спросила Татьяна, объяснив что-то в сторону Юрику.
— Если у тебя дела, то извини за беспокойство, обойдусь…
— Какого черта, Маня?! Что, уже и спросить нельзя? У тебя к старости портится характер. Просто мы с Юриком давно хотели посмотреть «Фанфары любви». Я и так вчера с тобой полвечера просидела…
— Я же сказала, что обойдусь.
— Да при чем здесь «обойдусь» — вспылила Татьяна. — Просто я вот что подумала: после того как поезд отойдет, там уже делать совсем нечего будет, так ведь?
— Ну так…
— Вот я и пошлю Юрика за билетами на восемь часов в «Центральный». Мы же успеваем, правильно?
— Не думаю, что у меня будет настроение идти после этого в кино…
— Да ты что, Маня! Это же потрясная немецкая комедия. Там два парня переодеваются в теток, чтобы играть в женском оркестре! Ты хоть отвлечешься немножко…
— Ну хорошо…
— Во сколько выходим?
— Поезд отходит в семь ровно, значит, нам надо быть там в шесть.
