холмах и теперь направлялись к Скалистым горам, намереваясь через день-другой отправиться к соседнему Медисин-Боу. Они были не самыми изящными или утонченными из спутников, но тем не менее стали очень желанным дополнением к ограниченному обществу селения. Остаток того дня мы пролежали, куря и беседуя в вигваме Рейналя. Он действительно был не лучше маленькой хижины, сделанной из шкур, натянутых на шесты, и совершенно открытой спереди. Он был хорошо устелен мягкими бизоньими шкурами, и здесь мы оставались, укрытые от солнца, окруженные различными хозяйственными принадлежностями домашнего обихода мадам Марго. В селении все было тихо. Хотя охотники не выходили в тот день, они лежали, спя в своих вигвамах, и большинство женщин молча занимались своими тяжелыми делами. Несколько молодых людей играли в ленивую игру в мяч в центре селения; и когда они устали, некоторые девушки заменили их более шумной забавой. На небольшом расстоянии, среди вигвамов, некоторые дети и подростки-скво игриво подбрасывали одного из своей компании в бизоньей шкуре, точную копию древней забавы, от которой так страдал Санчо Панса. Дальше на прерии толпа маленьких голых мальчиков сновала туда-сюда, занятых различными грубыми играми, или преследовала птиц и сусликов своими луками и стрелами; и горе несчастным маленьким животным, попавшим в их беспощадные, любящие пытки руки! Скво из соседнего вигвама, известная активная хозяйка по имени Уиа Ваштай, или Добрая Женщина, принесла нам большую миску васны и пришла в восторг, когда я подарил ей зеленое стеклянное кольцо, какое я обычно носил в виду подобных случаев.
Солнце село, и половина неба стала огненно-красной, отражаясь в маленьком ручье, пока он вился среди кустов шалфея. Некоторые молодые люди покинули селение и скоро вернулись, гоня перед собой всех лошадей, сотни числом, и всякого размера, возраста и масти. Охотники вышли, и каждый, закрепив принадлежащих ему, осмотрел их состояние и привязал длинными веревками к кольям, вбитым перед своим вигвамом. Полчаса прошло, прежде чем суета утихла и снова воцарилось спокойствие. К этому времени было почти темно. Котлы были подвешены над пылающими кострами, вокруг которых собрались скво со своими детьми, смеясь и весело болтая. Круг другого рода образовался в центре селения. Он состоял из стариков и прославленных воинов, которые, плотно закутавшись в свои белые бизоньи плащи, сидели вместе, и пока трубка переходила из рук в руки, их разговор не имел ни капли той важности и сдержанности, которые обычно приписывают индейцам. Я, как обычно, сел с ними. В руке у меня было полдюжины петард и змеек, которые я сделал однажды, когда стоял лагерем на ручье Ларами, из пороха и угля, и листов «Экспедиции Фримонта», обернутых вокруг толстого карандаша. Я подождал, пока мне удалось завладеть большим куском горящего бизоньего навоза, который индейцы держали рядом с собой на земле для зажигания своих трубок. Этим я зажег все фейерверки сразу и подбросил их со свистом и шипением в воздух, над головами собравшихся. Все они вскочили и разбежались с воплями изумления и ужаса. Через мгновение-другое они осмелились вернуться по одному, и самые смелые, подбирая разбросанные обгоревшие бумажные гильзы, исследовали их с жадным любопытством, чтобы раскрыть их таинственный секрет. С того времени я пользовался большой славой как «огненное лекарство».
Лагерь наполнялся тихим гулом веселых голосов. Однако были и другие звуки совсем иного рода, ибо из большого вигвама, освещенного изнутри пылающим огнем, как гигантский фонарь, доносился хор мрачных криков и причитаний, протяжно, как волчий вой, и женщина, почти обнаженная, прижавшись снаружи, громко рыдала и рассекала ноги ножом, пока они не покрылись кровью. Как раз год назад молодой человек из этой семьи ушел с боевым отрядом и был убит врагом, и его родственники так оплакивали его потерю. Можно было слышать и другие звуки; громкие, настойчивые крики, часто повторяемые из мрака, на расстоянии за пределами селения. Они исходили от некоторых молодых людей, которые, собираясь через несколько дней отправиться в военную экспедицию, стояли на вершине холма, призывая Великого Духа помочь им в их предприятии. Пока я слушал, Рулó с беззаботной улыбкой на лице окликнул меня и обратил мое внимание в другую сторону. Перед вигвамом, где жила Уиа Ваштай, стояла другая скво, сердито бранящая старого желтого пса, который лежал на земле, уткнув нос между лапами и сонно глядя ей в лицо, словно делая вид, что почтительно внимает, но решив заснуть, как только все закончится.
«Тебе должно быть стыдно! – сказала старуха. – Я хорошо кормила тебя и заботилась о тебе с тех пор, как ты был маленьким и слепым, и мог только ползать и немного попискивать, вместо того чтобы выть, как сейчас. Когда ты стал старше, я говорила, что ты хороший пёс. Ты был сильным и послушным, когда на тебя навьючивали груз, и ты никогда не бегал под ногами лошадей, когда мы все вместе путешествовали по прерии. Но у тебя было плохое сердце! Всякий раз, когда из кустов выпрыгивал кролик, ты всегда первым бросался за ним и увлекал за собой всех других собак. Ты должен был знать, что так поступать очень опасно. Когда ты убегал далеко в прерию, и рядом не было никого, чтобы помочь тебе, может, из оврага выпрыгивал волк; и что тогда ты мог сделать? Ты наверняка был бы убит, ибо никакая собака не может хорошо сражаться с грузом на спине. Всего три дня назад ты убежал таким образом и опрокинул мешок с деревянными колышками, которыми я обычно привязывала переднюю часть палатки. Посмотри туда, и ты увидишь, что она вся болтается открытой. И вот сегодня ночью ты украл большой кусок жирного мяса, который жарился перед огнём для моих детей. Говорю тебе, у тебя плохое сердце, и ты должен умереть!»
Сказав это, скво вошла в типи и, выйдя с большим каменным молотом, убила несчастную собаку одним ударом. Эта речь заслуживает внимания как иллюстрация любопытной характеристики индейцев: приписывание разума и способности понимать речь низшим животным, с которыми, действительно, согласно многим их преданиям, они связаны тесным родством, и они даже претендуют на честь прямого происхождения от медведей, волков, оленей или черепах.
По мере того как становилось поздно, и густое население начало исчезать, я тоже перешел через селение к типи моего хозяина, Конгра-Тонги. Войдя, я увидел его при мерцающем зареве огня в центре, полулежащего в своей обычной позе. Его ложе отнюдь не было неудобным. Оно состояло из мягких бизоньих шкур, разложенных на земле, и подушки из отбеленной оленьей кожи, набитой перьями и украшенной бусами. У его спины был легкий каркас из шестов и тонких тростников, на который он мог с легкостью опереться в сидячем положении; и наверху его, прямо над головой, висели его лук и колчан. Его скво, смеющаяся, широколицая женщина, по-видимому, ещё не завершила свои домашние дела, ибо она суетилась по палатке, перекладывая утварь и тюки с вяленым мясом, которые были аккуратно расставлены вокруг. К сожалению, она и ее партнер были не единственными обитателями жилища, ибо полдюжины детей были разбросаны повсюду, спавшие в самых немыслимых позах. Мое седло было на своем месте у входа в типи, и бизонья шкура была расстелена на земле перед ним. Завернувшись в одеяло, я лег, но не будь я чрезвычайно утомлен, шум в соседнем вигваме не дал бы мне уснуть. Там был монотонный стук индейского барабана, смешанный с отрывистыми криками и хором, распеваемым двадцатью голосами. Разворачивалась великая сцена азартной игры со всеми подобающими формальностями. Игроки ставили на случайный исход игры свои украшения, своих лошадей, и по мере нарастания азарта – свою одежду и даже оружие, ибо отчаянная игра не ограничивается игорными домами Парижа. Люди равнин и лесов ничуть не меньше прибегают к ней как к бурному, но благодатному облегчению от утомительной монотонности своей жизни, колеблющейся между жестоким возбуждением
