и вялым бездействием. Я заснул под глухие звуки барабана, все еще звучавшие в моих ушах, но эти неистовые оргии длились без перерыва до рассвета. Вскоре меня разбудил один из детей, проползающий по мне, в то время как другой, побольше, тащил мое одеяло и укладывался в очень неприятной близости. Я немедленно отразил эти поползновения, ударяя головы этих миниатюрных дикарей короткой палкой, которую всегда держал при себе для этой цели; и так как сон полдня и еда больше, чем полезно для них, делают их чрезвычайно беспокойными, эту операцию обычно приходилось повторять четыре-пять раз за ночь. Мой хозяин сам был автором другого весьма грозного неудобства. Все эти индейцы, и он среди них, считают себя обязанными постоянному совершению определенных действий как условию, от которого зависит их успех в жизни, будь то в войне, любви, охоте или любом другом занятии. Эти «лекарства», как их называют в той стране, обычно передаваемые в снах, часто бывают достаточно абсурдными. Некоторые индейцы будут ударять мундштуком трубки о землю каждый раз, когда курят; другие будут настаивать, чтобы все, что они говорят, толковалось наоборот; и Шоу однажды встретил старика, который считал, что все будет потеряно, если он не заставит каждого белого, которого встречает, выпить миску холодной воды. Моему хозяину особенно не повезло с его уделом. Великий Дух сказал ему во сне, что он должен петь определенную песню в середине каждой ночи; и регулярно около двенадцати часов его унылое монотонное пение будило меня, и я видел его сидящим прямо на своем ложе, совершающим свои печальные действа с самым деловым видом. Были и другие голоса ночи, еще более негармоничные. Два или три раза между закатом и рассветом все собаки в селении, а их были сотни, завывали и лаяли хором; самый ужасный гам, не похожий ни на один звук, который я когда-либо слышал, разве что на страшный волчий вой, который мы иногда слышали гораздо позже, спускаясь по Арканзасу по следам армии генерала Кирни. Собачий шум, если возможно, еще более диссонансен, чем волчий. Слышимый издалека, медленно поднимаясь в ночи, он имеет странный потусторонний эффект и страшно преследовал бы сны нервного человека; но когда вы спите среди него, гам возмутителен. Один долгий громкий вой из соседнего типи, возможно, начинает его, и голос за голосом подхватывает звук, пока он не пройдет по всей окружности селения, и воздух наполняется смутными и диссонирующими криками, одновременно свирепыми и скорбными. Он длится лишь мгновение, а затем затихает в молчании.
Наступило утро, и Конгра-Тонга, сев на коня, уехал с охотниками. Возможно, нелишним будет бросить мгновенный взгляд на него в его домашней роли мужа и отца. И он, и его скво, как и большинство других индейцев, очень любили своих детей, которых баловали сверх меры и никогда не наказывали, кроме крайних случаев, когда выливали на них миску холодной воды. Их потомство становилось достаточно непочтительным и непослушным при такой системе воспитания, которая немало способствует развитию той дикой идеи свободы и полной нетерпимости к ограничениям, которые лежат в самой основе индейского характера. Трудно было бы найти более нежного отца, чем Конгра-Тонга. Был один мальчишка, ростом чуть меньше двух футов, к которому он был чрезвычайно привязан; и иногда, расстелив бизонью шкуру в типи, он садился на нее, ставил своего маленького любимца прямо перед собой и тихо напевал некоторые слова, используемые как аккомпанемент к боевому танцу. Малыш, который едва мог удержать равновесие, вытянув обе руки, поднимал ноги и медленно вертелся кругом в такт музыке отца, в то время как мой хозяин смеялся от восторга и с улыбкой смотрел мне в лицо, чтобы увидеть, восхищаюсь ли я этим ранним выступлением своего отпрыска. В своей роли мужа он был несколько менее примерным. Скво, которая жила с ним в типи, была его партнершей много лет. Она хорошо заботилась о его детях и его домашних делах. Она ему достаточно нравилась, и, насколько я мог видеть, они никогда не ссорились; но все его более теплые привязанности были сохранены для более молодых и недавних фавориток. Из них у него в настоящее время была только одна, которая жила в отдельном типи. Однажды, когда он был в своем лагере, он рассердился на нее, вытолкнул её, выбросил вслед её украшения, платья и всё, что у неё было, и велел ей идти домой к отцу. Совершив этот бесцеремонный развод, для которого он мог привести веские причины, он вернулся, уселся на своё обычное место и начал курить с видом величайшего спокойствия и самодовольства.
Я сидел в типи с ним тем же после полудня, когда почувствовал некоторое любопытство узнать историю многочисленных шрамов, видных на его обнаженном теле. Однако о некоторых из них я не решился спросить, ибо уже понимал их происхождение. Каждая из его рук была отмечена, как будто глубоко изрезана ножом через равные промежутки, и были также другие шрамы иного характера на его спине и на каждой груди. Это были следы тех грозных пыток, которые эти индейцы, наряду с несколькими другими племенами, наносят себе в определенные сезоны; отчасти, возможно, чтобы стяжать славу мужества и выносливости, но главным образом как акт самопожертвования, чтобы снискать благосклонность Великого Духа. Шрамы на груди и спине были получены путем продевания сквозь плоть крепких деревянных шин, к которым тяжелые бизоньи черепа привязаны кожаными ремнями, и несчастный бежит вперед изо всех сил, помогаемый двумя товарищами, которые берутся за каждую руку, пока плоть не разрывается и тяжелые грузы остаются позади. Другие шрамы Конгра-Тонги были результатом несчастных случаев; но у него было много таких, которые он получил на войне. Он был одним из самых знаменитых воинов в селении. За свою жизнь он убил, как он хвастался мне, четырнадцать человек, и хотя, как и другие индейцы, он был большим хвастуном и совершенно не считался с правдой, в этом утверждении его поддерживала общая молва. Польщенный моими расспросами, он рассказал мне историю за историей, правдивую или ложную, о своих воинских подвигах; и среди прочих была одна, слишком хорошо иллюстрирующая худшие черты индейского характера, чтобы я мог ее опустить. Указав из отверстия типи на гору Медисин-Боу, находящуюся не в многих милях отсюда, он сказал, что был там несколько лет назад с боевым отрядом своих молодых людей. Там они нашли двух индейцев Шошонов, охотящихся. Они убили одного из них стрелами и погнались за другим вверх по склону горы, пока не окружили его на ровном месте, и сам Конгра-Тонга, выскочив вперед среди деревьев, схватил его за руку. Затем двое его молодых людей подбежали и крепко держали его, пока он снимал с него скальп живьем. Затем они развели большой костер и, перерезав сухожилия на запястьях и ступнях своего пленника, бросили его в огонь и прижимали длинными шестами, пока он не сгорел заживо. Он украсил свой рассказ множеством описательных подробностей, слишком отвратительных, чтобы упоминать. Его черты лица были замечательно мягкими и открытыми, без свирепости выражения, обычной среди этих индейцев; и пока он излагал эти дьявольские жестокости, он смотрел мне в лицо с тем же видом серьезной простоты, с каким маленький ребенок рассказывал бы своей матери какой-нибудь случай из своего юного опыта.
Палатка старого Мене-Силы мог предложить еще одну иллюстрацию свирепости индейской войны. Там жил ясноглазый, подвижный маленький мальчик. Он принадлежал к селению Гро-вантр, небольшой, но кровавой и вероломной группы, в тесном союзе с Арапахами. Около года назад Конгра-Тонга и отряд воинов нашли около двадцати типи этих индейцев на равнинах немного восточнее нашего нынешнего лагеря; и окружив их ночью, они беспощадно перебили мужчин, женщин и детей, сохранив в живых
