воинов деревни, которые избирают их на советах, время от времени созываемых с этой целью, и таким образом они могут осуществлять такую власть, на какую не посмел бы никто другой в деревне. В то время как очень немногие вожди Оглалов осмелились бы, не подвергая немедленно опасности свою жизнь, ударить или схватить самого последнего из своих соплеменников, «солдаты» при исполнении своих прямых обязанностей имеют полное право прибегать к подобным актам принуждения.
Глава XVII
Чёрные Холмы
Мы двигались на восток два дня, и вот перед нами вздыбились мрачные гряды Чёрных Холмов. Деревня тянулась на несколько миль у их подножия, растянувшись на огромное расстояние по иссушенной прерии или временами извиваясь среди небольших отдельно стоящих холмов или причудливых скальных образований. Резко повернув налево, мы вошли в широкий горный проход, по дну которого извивался ручей, обрамленный высокой травой и густыми зарослями, среди которых прятались многочисленные бобровые плотины и хатки. Мы продвигались между двумя линиями высоких утесов и скал, нагроможденных в полнейшем беспорядке друг на друга, почти без единого дерева, куста или пучка травы, чтобы скрыть их наготу. Неугомонные индейские мальчишки сновали по их краям, карабкаясь вверх и вниз по обрывистым склонам, и иногда группа их замирала на краю обрыва, глядя сверху на шествовавшее внизу племя.
По мере продвижения проход сужался; затем он внезапно расширился в круглую травянистую лужайку, полностью окруженную горами; и здесь семьи, подходя по очереди, останавливались, и лагерь возникал как по волшебству.
Едва типи были поставлены, как индейцы с присущей им стремительностью принялись за осуществление цели, которая привела их сюда, – добычу шестов для своих новых жилищ. Половина населения – мужчины, женщины и мальчики – вскочили на лошадей и отправились в глубь гор. Когда они мчались во весь опор по каменистым осыпям и в темный зев ущелья впереди, я подумал, что никогда не читал и не воображал более странного или живописного кавалькады.
Мы проезжали между утесами более тысячи футов высотой, острыми и иззубренными на вершинах, их бока нависали над ущельем или обрывались крутыми склонами, усеянными черными елями. Слева они поднимались прямо над нами, словно стена, но справа мешались извивающийся ручей и узкая полоска болотистой почвы. Ручей был запружен старыми бобровыми плотинами и часто разливался в широкие омуты. Вдоль его русла росли густые кусты и много мертвых, изуродованных деревьев, хотя часто от них оставались лишь пни, срезанные бобрами вровень с землей и отмеченные острыми, похожими на долото зубами этих неутомимых тружеников. Иногда мы ехали среди деревьев, а затем выезжали на открытые места, по которым все, по-индейски, мчались во весь опор. Когда Полина скакала по камням, я почувствовал, что подпруга её седла сползает, и спешился, чтобы подтянуть её; в этот момент вся вереница промчалась мимо меня в одно мгновение, женщины с побрякушками, позванивавшими на скаку, мужчины, улюлюкая, смеясь и хлестая лошадей. Два оленя с черными хвостами умчались прочь среди скал; Раймонд выстрелил в них с лошади; резкому звуку его винтовки ответил не менее резкий с противоположного утеса, и затем эхо, перескакивая быстрой чередой с одного склона на другой, замерло, далеко затихая в горах.
После шести или восьми миль такой езды вид местности начал меняться, и все склоны вокруг нас покрылись лесами из высоких, стройных сосен. Индейцы начали разъезжаться вправо и влево, рассеиваясь с топорами и ножами среди этих лесов, чтобы срубить шесты, за которыми они пришли. Скоро я остался почти один; но в глубокой тишине этих уединенных гор удары топоров и звуки голосов слышались повсюду – и вблизи, и вдали.
Рейнал, который подражал индейцам в их привычках, равно как и худшим чертам их характера, убил бизонов достаточно, чтобы сделать типи для себя и своей скво, и теперь он горел желанием добыть необходимые для него шесты. Он попросил меня отпустить Раймонда с ним помочь в работе. Я согласился, и оба мужчины немедленно скрылись в самой густой части леса. Оставив свою лошадь на попечение Раймонда, я начал карабкаться в гору. Я был слаб и утомлен и продвигался медленно, часто останавливаясь для отдыха, но спустя час достиг высоты, откуда маленькая долина, из которой я поднялся, казалась глубоким, темным провалом, хотя неприступная вершина горы все еще возносилась гораздо выше. Меня окружали предметы, знакомые с детства: утесы и скалы, черный и угрюмый ручей, журчавший глухим голосом в расселинах, лес из замшелых, искривленных деревьев и поваленных бурями и временем стволов, разбросанных среди скал или подпиравших пенящиеся воды ручья. Предметы были те же, но они представали в более дикой и поразительной картине, ибо черные утесы и дикие деревья принимали суровый и угрожающий вид, а прямо напротив через долину передо мной высилась гора, поднимавшаяся из пропасти на тысячи футов, со своими голыми пиками и лохматым покрывалом сосен. Тем не менее у пейзажа были и более мягкие черты. Поднимаясь, я находил частые маленькие травянистые террасы, и одна из них была совсем близко; через нее крался ручей под сенью разбросанных деревьев, казавшихся искусственно посаженными. Здесь меня ждало радостное открытие – не что иное, как грядка земляники, с ее белыми цветами и красными ягодами, приютившаяся в траве у ручья, и я сел возле них, приветствуя их как старых знакомых; ибо среди этих одиноких и опасных гор они пробуждали сладостные воспоминания о садах и мирных домах далекой Новой Англии.
И, как ни были дики эти горы, они были густо населены. Поднимаясь дальше, я обнаружил широкие пыльные тропы, протоптанные лосями, когда они шли вереницей по горному склону. Трава на всех террасах была вытоптана оленями; виднелись многочисленные волчьи следы, а в некоторых из более трудных и крутых участков подъема я нашел отпечатки, не похожие ни на какие виденные мной прежде, и решил, что это следы снежного барана Скалистых гор. Я сел на камень; царила полнейшая тишина. Ни ветерка, не было слышно даже насекомого. Я вспомнил об опасности заблудиться в таком месте и поэтому уставился на один из самых высоких пиков противоположной горы. Он вздымался прямо вверх из леса внизу, и по прихоти природы на самом его верху балансировал огромный свободно лежащий камень. Такой ориентир нельзя было спутать, и, снова почувствовав себя в безопасности, я двинулся дальше. Белый волк выскочил из кустов и неуклюже отпрыгнул прочь; но он остановился на мгновение, повернув назад свой острый взгляд и ощеренную морду. Мне захотелось снять с него скальп и унести с собой как подходящий трофей Чёрных Холмов, но прежде чем я успел выстрелить, он скрылся среди скал. Вскоре я услышал шорох и треск веток неподалеку и увидел над высокими кустами ветвистые рога лося. Я был в раю для охотника.
Таковы Чёрные Холмы, какими я застал их в июле; но они облачаются в иной наряд, когда наступает зима, когда широкие ветви елей гнутся к земле под тяжестью снега, и темные горы белеют от него. В ту пору горные охотники, вернувшиеся со своих осенних экспедиций, часто строят свои грубые хижины среди этих пустынь и живут в изобилии и роскоши за счет дичи, что водится здесь. Я слышал, как они рассказывали, как проводили месяцы в полном уединении со своими смуглыми подругами и, возможно, несколькими молодыми индейскими товарищами. Они рыли волчьи ямы и ставили капканы на белых волков, соболей и куниц, и хотя всю ночь вокруг с замерзших гор нёсся ужасный волчий хор, они, укрывшись за массивными бревенчатыми стенами, лежали в беспечной лени и уюте перед пылающим огнем, а утром стреляли лосей и оленей прямо у своего порога.
Глава XVIII
Горная охота
Лагерь был полон свежесрубленных шестов для типи; некоторые, уже готовые, были сложены вместе, белые и блестящие,
