утомительный полдень. Я лежал в типи Рейнала, одолеваемый вялой апатией, пронизывавшей весь лагерь. Дневная работа была закончена, или, если и нет, жители решили вовсе не заканчивать ее, и все тихо дремали под кровом типи. Глубокое оцепенение, самый дух лености, казалось, опустился на деревню. Время от времени я мог слышать тихий смех какой-нибудь девушки из соседнего типи или тонкие пронзительные голоса нескольких неугомонных детей, одних двигавшихся на пустынном пространстве. Дух места заразил меня; я не мог даже мыслить последовательно; я был годен лишь для мечтаний и грёз, когда наконец, как и все, я заснул.
Когда наступил вечер и вокруг типи зажглись костры, избранный семейный круг собрался по соседству с жилищем Рейнала. Он состоял исключительно из родственников его скво – низкого и незнатного клана, среди которого лишь Градовая Буря подавал надежды на будущие отличия. Даже его перспективы выглядели несколько сомнительными из-за характера семьи, хотя меньше из-за какого-либо принципа аристократического различия, чем из-за отсутствия могущественных покровителей, которые могли бы помочь ему в его предприятиях и отомстить за его обиды. Раймонд и я уселись вместе с ними. Вокруг огня собралось восемь или десять мужчин, а также примерно столько же женщин, старых и молодых, некоторые из которых были сносной наружности. Пока трубка передавалась по кругу среди мужчин, завязалась оживленная беседа, более веселая, чем утонченная, и в конце концов две или три из старших женщин (ибо девушки были несколько застенчивы и робки) начали осыпать Раймонда различными колкими остротами. Некоторые мужчины приняли участие, и старая скво заключила тем, что наградила его смешным прозвищем, после чего раздался всеобщий смех за его счет. Раймонд ухмылялся и хихикал, делая несколько тщетных попыток парировать. Зная о неблагоразумии и даже опасности позволить себе оказаться в смешном свете среди индейцев, я сохранял неподвижное и суровое выражение лица и полностью избежал их выпадов.
Утром я с большим отвращением обнаружил, что лагерь должен оставаться на месте еще один день. Я страшился его вялости и монотонности и, чтобы избежать их, отправился исследовать окружающие горы. Меня сопровождал верный друг – моя винтовка, единственный друг, действительно, на чью немедленную помощь в трудную минуту я мог безоговорочно полагаться. Правда, большинство индейцев в деревне выражали доброжелательность к белым, но опыт других и мои собственные наблюдения научили меня крайней глупости доверия и полной невозможности предвидеть, к каким внезапным поступкам могут побудить индейца его странные, необузданные импульсы. Когда находишься среди этого народа, опасность никогда не бывает так близка, как когда ты к ней не готов, и никогда не бывает так далека, как когда ты вооружен и начеку, готовый встретить ее в любой момент. Ничто так сильно не искушает их свирепые инстинкты, как видимость робости, слабости или беспечности.
Многие глубокие и мрачные ущелья, заросшие деревьями и кустарником, открывались по склонам холмов, которые были косматы лесами везде, где скалы позволяли растительности прорастать. Множество индейцев кралось по опушкам лесов, а мальчишки улюлюкали и смеялись на горных склонах, тренируя глазомер и руку и предаваясь своим разрушительным наклонностям, преследуя птиц и мелких зверей и убивая их своими маленькими луками и стрелами. Одно ущелье тянулось вверх между крутыми утесами далеко в недра горы. Я начал подниматься по его дну, прокладывая себе путь среди скал, деревьев и кустов, которые его загромождали. Тонкая струйка воды сочилась посередине, которая, с тех пор как вышла из сердца родной скалы, едва ли могла быть согрета или обрадована лучом солнца. Пройдя некоторое время, я решил, что совершенно один; но, дойдя до части ущелья, в значительной мере свободной от деревьев и подлеска, я увидел на некотором расстоянии черную голову и красные плечи индейца среди кустов выше. Читателю не нужно готовиться к захватывающему приключению, ибо мне нечего рассказать. Голова и плечи принадлежали Мени-Силе, моему лучшему другу в деревне. Так как я приблизился бесшумно в своих мокасинах, старик был совершенно не сознавал моего присутствия; и, повернув к месту, откуда мог беспрепятственно наблюдать за ним, я увидел его сидящим в одиночестве, недвижимым, как статуя, среди скал и деревьев. Его лицо было обращено вверх, и глаза, казалось, прикованы к сосне, растущей из расщелины в утесе выше. Макушка сосны качалась из стороны в сторону на ветру, и ее длинные ветви медленно вздымались и опускались, как будто дерево было живо. Некоторое время глядя на старика, я убедился, что он занят актом поклонения или молитвы, или каким-то общением со сверхъестественным существом. Мне страстно хотелось проникнуть в его мысли, но я не мог сделать ничего, кроме как строить догадки и предположения. Я знал, что хотя ум индейца способен охватить идею всеведущего, всемогущего Духа, верховного Правителя вселенной, его сознание не всегда возносится к общению с существом, которое кажется ему столь обширным, далеким и непостижимым; и когда ему угрожает опасность, когда его надежды рушатся, когда чёрное крыло скорби осеняет его, он склонен обращаться за утешением к какому-то низшему началу, менее удаленному от обычной сферы его способностей. У него есть дух-хранитель, на которого он полагается для помощи и руководства. Для него вся природа полна таинственного влияния. В тех горах не было ни одного дикого зверя, рыскающего в поисках добычи, ни одной поющей птицы, ни одного трепещущего листа, которые не могли бы повлиять на его судьбу или предупредить о том, что ему уготовано; и он наблюдает за миром природы вокруг себя, как астролог наблюдает за звездами. Он так тесно связан с ним, что его дух-хранитель, не бесплотное создание фантазии, обычно воплощается в образе какого-либо живого существа – медведя, волка, орла или змеи; и Мени-Сила, пристально глядя на старую сосну, мог верить, что в ней обитает воображаемый проводник и защитник его жизни.
Что бы ни происходило в сознании старика, нарушать его было бы лишено как смысла, так и такта. Бесшумно ступая обратно по своим следам, я спустился по ущелью до того места, где мог вскарабкаться на крутые утесы, замыкавшие его, и выбраться на склон горы. Взглянув вверх, я увидел высокий пик, возвышающийся среди леса. Что-то побудило меня подняться; уже много дней я не чувствовал такой силы и упругости в ногах. Час с половиной медленного и часто прерывистого труда привел меня на самую вершину; и, выйдя из темных теней скал и сосен, я ступил на свет и, пройдя по солнечному краю утеса, уселся на его крайней точке. Глядя между горными пиками на запад, я видел, как бледно-голубая прерия простиралась до самого дальнего горизонта, подобно безмятежному и спокойному океану. Окружающие горы сами по себе были достаточно поразительны и внушительны, но этот контрагент удваивал эффект их суровых черт.
Глава XIX
Переход через горы
Когда я прощался с Шоу в лагере Ла Бонта, я обещал встретиться с ним в форте Ларами первого августа. Этот день, по моим расчетам, был теперь близок. В лучшем случае было невозможно выполнить мое обязательство точно, и встреча с ним должна была бы быть отложена на много дней после назначенного времени, если бы планы индейцев не совпали весьма удачно с моими. Они также намеревались перейти горы и двинуться к форту. Сделать это в этом месте было невозможно, потому что не было прохода; и чтобы найти его, мы были вынуждены проехать двенадцать или четырнадцать миль к югу. Поздним вечером лагерь пришел в движение, вытягиваясь обратно через горы по тому же узкому проходу, через который вошел. Я ехал в компании с тремя или четырьмя молодыми индейцами в арьергарде, и движущаяся масса тянулась передо мной, в багровом свете заката или в глубокой тени гор, далеко за пределами моего зрения. Место, которое они выбрали для стоянки, было зловещим. Когда они были здесь ровно год
