что можно было увидеть, кроме той же темно-зеленой листвы. Она покрывала долины, и горы были одеты ею от черных скал, венчавших их вершины, до стремительных потоков, огибавших их подножие. Пейзаж, подобный этому, казалось бы, не мог иметь очень ободряющего действия на ум больного человека (ибо сегодня моя болезнь снова атаковала меня) посреди орды дикарей; но если читатель когда-либо бродил с истинным охотничьим духом среди лесов Мэна или более живописных пустынь гор Адирондак, он поймет, как мрачные леса и горы вокруг меня могли пробудить чувства, отличные от уныния. В самом деле, они вызывали радостные воспоминания о подобных сценах в далекой и совершенно иной стране. После того как мы продвигались несколько часов через проходы, всегда узкие, часто загроможденные и трудные, я увидел на небольшом расстоянии справа узкое отверстие между двумя высокими лесистыми утесами. Все внутри казалось тьмой и тайной. В настроении, в котором я находился, что-то сильно побуждало меня войти. Пересекая промежуточное пространство, я провел свою лошадь через каменный портал, и, делая это, инстинктивно снял чехол с винтовки, наполовину ожидая, что какое-то неизвестное зло подстерегает в засаде внутри этих мрачных закоулков. Место было зажато среди высоких утесов и так глубоко затенено множеством старых сосен, что, хотя солнце ярко светило на склоне горы, ничего, кроме тусклого сумеречного света, не могло проникнуть внутрь. Насколько я мог видеть, у него не было обитателей, кроме нескольких ястребов и сов, которые, встревоженные моим вторжением, хрипло захлопали крыльями среди косматых ветвей. Я двинулся вперед, решив исследовать тайну до дна, и скоро оказался среди сосен. Гений места оказал странное влияние на мой ум. Его способности были стимулированы до необычайной активности, и, проходя мимо, многие полузабытые происшествия и образы людей и вещей, далеких, быстро возникали передо мной с удивительной отчетливостью. В этой опасной пустыне, в восьмистах милях от малейших следов цивилизации, сцены другого полушария, очага древней утонченности, проходили передо мной скорее как последовательность ярких картин, чем просто грезы фантазии. Я увидел собор Святого Петра, освещенный в вечер Пасхи, всё величественное здание, от креста до фундамента, очерченное огнем и излучающее сияние, подобное спокойному свету луны, на море обращенных вверх лиц внизу. Я увидел пик Этны, возвышающийся над своим черным плащом облаков и легкими завитками молочно-белого дыма на мягком небе, окрашенном сицилийским закатом. Я увидел также мрачные сводчатые переходы и узкие кельи монастыря пассионистов, где я однажды провел несколько дней с фанатичными монахами, его бледных, суровых обитателей в их черных рясах, и решетчатое окно, из которого я мог смотреть, запретное удовольствие, на меланхоличный Колизей и разрушающиеся руины Вечного города. Могучие ледники Шплюгена тоже вознеслись передо мной, сверкая на солнце, как полированное серебро, и те страшные пустыни, место рождения Рейна, где, вырываясь из недр родных гор, он хлещет и пенится по каменистой бездне в маленькую долину Андер. Эти воспоминания, и многие другие, нахлынули на меня, пока, вспомнив, что едва ли благоразумно оставаться долго в таком месте, я снова сел в седло и пошел обратно. Выйдя из-под скал, я увидел в нескольких шагах перед собой мужчин, женщин и детей, собак и лошадей, все еще тянувшихся медленной вереницей через маленькую долину. Прямо над ними возвышался голый круглый холм. Я подъехал к вершине, и с этой точки мог смотреть вниз на дикую процессию, проходящую прямо у моих ног, и далеко слева я мог видеть её тонкую и прерывистую линию, видную лишь местами, протянувшуюся на мили среди гор. На самом дальнем хребте всадники всё ещё спускались.
Я оставался на холме, пока все не прошли, а затем, спустившись, последовал за ними. Немного дальше я нашел очень маленький луг, глубоко укрытый среди крутых гор; и здесь вся деревня расположилась лагерем. Маленькое место было переполнено беспорядочной и неорганизованной массой. Некоторые из типи были уже полностью готовы, или скво, возможно, были заняты натягиванием тяжелых покрытий из шкур на голые шесты. Другие были пока лишь скелетами, в то время как другие еще – шесты, покрытия и все – лежали разбросанными в полном беспорядке на земле среди бизоньих плащей, тюков с мясом, домашней утвари, сбруи и оружия. Скво кричали друг другу, лошади вставали на дыбы и брыкались, собаки лаяли, стремясь избавиться от своих нош, в то время как трепет перьев и блеск варварских украшений добавляли оживлённости сцене. Маленькие дети бегали среди толпы, в то время как многие из мальчиков карабкались среди нависающих скал и стояли с маленькими луками в руках, глядя вниз на беспокойную толпу. В контрасте с общим хаосом, круг стариков и воинов сидел посреди, куря с глубоким равнодушием и спокойствием. Беспорядок наконец улегся. Лошадей отогнали пастись вдоль соседней долины, и лагерь принял вид вялого отдыха. Было едва за полдень; огромный белый навес дыма от горящего леса к востоку нависал над местом и частично заслонял солнце; однако жара была почти невыносима. Типи стояли скученно, без порядка, в узком пространстве. Каждый был идеальной теплицей, внутри которой ленивый хозяин лежал спящим. Лагерь был тих, как сама смерть. Ничто не шевелилось, кроме время от времени старой женщины, переходившей от типи к типи. Девушки и молодые люди сидели группами под соснами на окружающих высотах. Собаки лежали, тяжело дыша, на земле, слишком ленивые, чтобы даже рычать на белого человека. У входа на луг был холодный родник среди скал, полностью затененный высокими деревьями и густым подлеском. В этом холодном и тенистом убежище собралось несколько девушек, сидящих вместе на скалах и поваленных брёвнах, обсуждая последние деревенские сплетни или смеясь и брызгая водой руками на вторгшуюся Менеаску. Минуты казались растянутыми в часы. Я долго лежал под деревом, изучая язык Оглаллов с усердными наставлениями моего друга Пантеры. Когда мы оба устали от этого, я пошел и лег у края глубокого, чистого омута, образованного водой родника. Стайка маленьких рыбок длиной около булавки резвилась в нем, играя вместе, как казалось, очень дружелюбно; но при ближайшем рассмотрении я увидел, что они ведут каннибальскую войну между собой. Время от времени маленькая становилась жертвой и немедленно исчезала в пасти своего ненасытного победителя. Однако каждое мгновение тиран омута, монстр длиной около трёх дюймов с выпученными глазами, медленно выплывал, трепеща плавниками и хвостом, из-под нависающего берега. Мелкая рыбёшка при этом прекращала свои враждебные действия и разбегалась в панике при виде подавляющей силы.
«Сердобольные филантропы, – подумал я, – могут долго вздыхать о своём мирном тысячелетии; ибо от пескарей до людей жизнь – это непрерывная битва».
Вечер наконец приблизился; высокие горные вершины вокруг еще весело и ярко сияли на солнце, в то время как наша глубокая долина была полностью во тьме. Я покинул лагерь и поднялся на соседний холм, чей каменистый гребень открывал широкий вид на окружающую пустыню. Солнце все еще ослепительно светило сквозь жесткие сосны на хребте западной горы. Через мгновение оно скрылось, и, когда пейзаж быстро темнел, я снова повернулся к деревне. Спускаясь с холма, я слышал вой волков и лай лисиц, доносившихся из темных лесов издалека и близко. Лагерь светился множеством костров и кишел смуглыми обнаженными фигурами, чьи длинные тени мелькали среди окружающих скал.
Я нашел круг курильщиков, сидящих на своем обычном месте; то есть на земле перед типи одного воина, который, казалось, был известен своими общительными качествами. Я сел, чтобы выкурить прощальную трубку со своими дикими друзьями. Тот день был первым августа, когда я обещал встретиться с Шоу в форте Ларами. Форт был менее чем в двух днях пути, и, чтобы мой друг не волновался обо мне, я
