чтобы сохнуть и твердеть на солнце; другие лежали на земле, и скво, мальчики и даже некоторые воины были заняты тем, что сдирали с них кору и обтесывали ножами до нужных размеров. Большинство шкур, добытых в последнем лагере, было выделано и выскоблено достаточно тонко для использования, и многие скво были заняты тем, что сшивали их сухожилиями, чтобы сделать покрытия для типи. Мужчины сновали среди кустов, окаймлявших ручей вдоль окраины лагеря, срезая палки красной ивы, или шонгаши, кору которой, смешанную с табаком, они использовали для курения. Скво Рейнала усердно работала своим шилом и бизоньими сухожилиями над своим типи, в то время как ее хозяин, только что закончивший огромный завтрак из мяса, курил товарищескую трубку вместе с Раймондом и мной. В конце концов он предложил нам отправиться на охоту. «Сходи к типи Большого Ворона, – сказал он, – и возьми свою винтовку. Держу пари, серый пони-уайандот против твоей кобылы, что мы вспугнем лося или оленя с черным хвостом, а то, чего доброго, и толсторога, прежде чем отъедем от лагеря на две мили. Я возьму старого желтого коня своей скво; ее нельзя загнать больше чем на четыре мили в час, но для гор она хороша, как мул».
Я сел на черную мулицу, на которой обычно ездил Раймонд. Это было очень хорошее и сильное животное, по натуре достаточно смирное и послушное; но в последнее время ее нрав испортился от несчастья. Неделей раньше я, по случайности, обидел кого-то из индейцев, и тот в отместку тайно пробрался на луг и нанес ей в бедро жестокий удар ножом. Рана, хотя и затянулась частично, все еще сильно беспокоила ее и делала еще более упрямой и строптивой, чем прочие представители ее породы.
Утро было чудесное, и я чувствовал себя лучше, чем в любое время за последние два месяца. Хотя крепкое сложение и выносливые мускулы до сих пор поддерживали меня, прошло уже много времени с тех пор, как я был в состоянии ощутить прилив бодрости от свежего горного ветра и яркого солнца, озарявшего скалы и деревья. Мы покинули маленькую долину и поднялись по каменистому ущелью в горе. Очень скоро лагерь и всякое живое существо – человек, зверь, птица или насекомое – скрылись из виду. Никогда прежде, кроме как пешком, я не проезжал по такой отвратительной местности и желаю никогда не повторять этот эксперимент. Черная мулица возмущалась, и даже грозный желтый конь спотыкался на каждом шагу и все время стонал про себя, обдирая ноги об острые камни.
Это была картина безмолвия и запустения. Мало что можно было разглядеть, кроме нависающих утесов и голых каменистых склонов гор, едва смягченных следами растительности. Наконец, однако, мы вышли на лесной участок, и едва мы сделали это, как от души пожелали оказаться снова среди скал; ибо мы находились на крутом спуске, среди деревьев, столь густых, что мы едва могли видеть на несколько шагов в любом направлении.
Если кто-либо жаждет оказаться в положении, где рискованное и смешное сочетаются примерно в равных пропорциях, пусть сядет на злобную мулицу с трензельным удилом и попытается провести ее через лес по склону в сорок пять градусов. Пусть при нем будут длинная винтовка, замшевая куртка с длинными бахромой и длинные волосы. Эти последние аксессуары будут ежеминутно цепляться и отрываться небольшими прядями ветками, которые также будут больно хлестать его по лицу, в то время как крупные сучья сверху будут колотить его по голове. Его мулица, если она настоящая, будет то внезапно останавливаться, то бросаться яростно вперед, и его положение на ее спине будет несколько разнообразным и необычным. То он будет прижиматься к ней в порыве нежности, чтобы избежать удара сука над головой; то он откинется назад и выставит колено вперед против ее шеи, чтобы она не оказалась раздавленной между грубой корой дерева и столь же несгибаемыми ребрами самого животного. Рейнал ругался непрерывно на всем пути вниз. Ни у кого из нас не было ни малейшего понятия, куда мы направляемся; и хотя я видел разную тяжелую езду, я всегда буду сохранять дурные воспоминания об этой пятиминутной качке.
Наконец мы оставили свои беды позади, выехав в русло ручья, извивавшегося у подножия спуска; и здесь, радостно свернув налево, мы поехали с удобством и комфортом по белой гальке и журчащей воде, укрытые от ослепительного солнца нависающим зеленым прозрачным сводом. Эти безмятежные мгновения были недолгими. Дружелюбный ручей, резко повернув в сторону, шумно и пенясь устремился по каменистому склону в бездну, которая, насколько мы могли разглядеть, не имела дна; так что мы снова пустились в ненавистный лес. Когда мы в следующий раз вышли из его танцующих теней и солнечных бликов, то обнаружили себя стоящими в полном блеске дня на высоком выступе горы. Перед нами простиралась длинная, широкая, пустынная долина, терявшаяся далеко среди гор. Ни один цивилизованный глаз, кроме моего, никогда не созерцал эту девственную пустыню. Рейнал пристально вглядывался; наконец он заговорил:
– Много раз, когда я жил с индейцами, я охотился за золотом по всем Черным Холмам. Его здесь полно; можешь быть в этом уверен. Я видел его во сне пятьдесят раз, и никогда мне не снилось, чтобы это не сбылось. Посмотри туда, на те черные скалы, нагроможденные у той другой большой скалы. Разве не кажется, что там может что-то быть? Белому человеку не годится слишком много рыскать по этим горам; индейцы говорят, что они полны злых духов; и я сам думаю, что искать здесь золото – к несчастью. Ну что ж, при всем том, я бы хотел, чтобы здесь был один из этих парней, что там внизу, со своей волшебной лозой, и я ручаюсь, что не пройдет много времени, как он наткнется на золотую жилу. Неважно; оставим сегодня золото в покое. Посмотри на те деревья внизу, в лощине; мы спустимся туда, и, думаю, добудем оленя с черным хвостом.
Но предсказания Рейнала не сбылись. Мы миновали гору за горой и долину за долиной; мы исследовали глубокие ущелья; однако, к досаде и явному удивлению моего спутника, никакой дичи не находилось. Поэтому, за неимением лучшего, мы решили выехать на равнину и поискать вилорога. С этой целью мы начали спускаться по узкой долине, дно которой было покрыто жесткими кустами полыни и иссечено глубокими тропами, проложенными бизонами, которые, по необъяснимой причине, имеют обыкновение проникать в своих длинных торжественных процессиях глубоко в ущелья этих бесплодных гор.
Взор Рейнала непрерывно скользил по скалам и вдоль краев черных утесов в надежде обнаружить снежного барана, который, мня себя в безопасности на головокружительной высоте, заглядывал бы на нас сверху. Некоторое время ничего не было видно. Наконец мы оба заметили что-то движущееся у подножия одной из гор, и мгновение спустя олень с черным хвостом, с раскидистыми рогами, застыл, глядя на нас с вершины скалы, а затем, медленно повернувшись, исчез за ней. В одно мгновение Рейнал выскочил из седла и побежал к тому месту. Я, будучи слишком слаб, чтобы следовать за ним, сидел, держа его лошадь, и ждал результата. Я потерял его из виду, затем услышал выстрел его винтовки, приглушенный среди скал, и наконец увидел, как он появился снова, с угрюмым видом, ясно выдававшим его неудачу. Снова мы двинулись вперед по длинной долине, когда вскоре наткнулись на то, что казалось широким и очень мелким рвом, покрытым на дне белой глиной, высохшей и потрескавшейся на солнце. Под этой благопристойной внешностью глаз Рейнала обнаружил признаки скрытой опасности. Он позвал меня остановиться, а затем, спешившись, поднял камень и бросил его в ров. К моему полнейшему изумлению, он упал с глухим всплеском, мгновенно проломив тонкую корку и разбрызгав вокруг желтоватую кремовую жидкость, в которой он погрузился и исчез. На земле лежала палка длиной в пять или шесть футов, и с ее помощью мы прощупали коварную бездну
