у самого края. Дна едва можно было коснуться. Подобные места многочисленны в Скалистых горах. Бизон, в своей слепой и безрассудной ходьбе, часто неожиданно в них погружается. Он погружается вниз; один фырк ужаса, один судорожный взмах – и тина спокойно смыкается над его косматой головой, и лишь вялые волны на его гладкой и безмятежной поверхности выдают, как могучий зверь корчится в предсмертных муках внизу.
Мы не без труда нашли место, где могли перебраться через бездну, и теперь долина начала открываться на равнины, простиравшиеся до горизонта перед нами. На одном из их далеких подъемов мы различили три или четыре черные точки, которые Рейнал определил как бизонов.
– Пошли, – сказал он, – мы должны взять одного из них. Моей скво нужно еще сухожилий, чтобы закончить свое типи, да и мне самому нужен клей.
Он немедленно пустил желтого коня в такой галоп, на какой тот был способен, а я пришпорил мулицу, которая вскоре далеко обогнала своего плебейского соперника. Когда мы проскакали милю или больше, большой заяц, по несчастью, выскочил прямо из-под ног мулицы, которая на полном скаку резко метнулась в сторону. Ослабленный, как я был, я был с силой сброшен на землю, и моя винтовка, упав рядом с моей головой, выстрелила с оглушительным грохотом. Ее резкий, злобный звук еще несколько мгновений звенел у меня в ушах. Будучи слегка оглушен, я лежал мгновение недвижимо, и Рейнал, решив, что я застрелен, подъехал и начал ругать мулицу. Вскоре придя в себя, я поднялся, поднял винтовку и с тревогой осмотрел ее. Она была сильно повреждена. Ложа треснула, и главный винт сломался, так что замок пришлось привязать на место бечевкой; однако, к счастью, она не стала полностью непригодной. Я протер ее, перезарядил и, передав ее Рейналу, который тем временем поймал мулицу и подвел ее ко мне, снова сел в седло. Едва я сделал это, как скотина начала вставать на дыбы и брыкаться с крайней яростью; но теперь, будучи хорошо готов к ней и свободен от обузы, я скоро привел ее к покорности. Затем, снова взяв винтовку у Рейнала, мы поскакали вперед, как прежде.
Теперь мы были свободны от гор и скакали далеко по широкой прерии. Бизоны были еще примерно в двух милях впереди нас. Когда мы приблизились к ним, мы остановились там, где пологий подъем равнины скрывал нас от их взглядов, и, пока я держал его лошадь, Рейнал побежал вперед с винтовкой, пока я не потерял его из виду за возвышенностью. Прошло несколько минут; я услышал выстрел его ружья и увидел бизонов, бегущих во весь опор вправо, и сразу же после этого сам охотник, неудачливый, как и прежде, подошел и сел на лошадь в чрезвычайно дурном расположении духа. Он ругал Черные Холмы и бизонов, клялся, что он хороший охотник, что было правдой, и что он никогда прежде не выезжал в те горы, не убив по крайней мере двух или трех оленей.
Теперь мы повернули к далекому лагерю. Пока мы ехали, вилороги в значительном количестве легко перелетали во всех направлениях по равнине, но ни один из них не желал остановиться и быть подстреленным. Когда мы достигли подножия горного хребта, лежавшего между нами и деревней, мы были слишком нетерпеливы, чтобы избрать гладкий и окольный путь; поэтому, резко свернув налево, мы погнали своих утомленных животных прямо вверх среди скал. Еще больше вилорогов прыгало вокруг на этих кремнистых склонах. Каждый из нас выстрелил в одного, хотя с большого расстояния, и каждый промахнулся. Наконец мы достигли вершины последнего гребня. Глядя вниз, мы увидели суетливый лагерь в долине у наших ног и бесславно спустились к нему. Когда мы проезжали среди типи, индейцы тщетно искали свежее мясо, которое должно было висеть позади наших седел, и скво испускали различные сдержанные восклицания, к великому негодованию Рейнала. Наше унижение усилилось, когда мы подъехали к его типи. Здесь мы увидели его молодого индейского родственника, Градовую Бурю, его легкую стройную фигуру на земле в непринужденной позе, в то время как вместе со своим другом Кроликом, сидевшим рядом, он обильно трапезничал из деревянной чашки с васна, которую скво поставила между ними. Рядом с ним лежала свежая шкура лосихи, которую он только что убил в горах, всего в миле или двух от лагеря. Без сомнения, сердце юноши ликовало от триумфа, но он не выдал и признака этого. Он даже казался совершенно не сознающим нашего приближения, и его красивое лицо сохраняло все спокойствие индейского самообладания; самообладания, которое препятствует проявлению эмоций, не подавляя самих эмоций. Прошло около двух месяцев с тех пор, как я узнал Градовую Бурю, и за это время его характер заметно развился. Когда я впервые увидел его, он только выходил из привычек и чувств мальчика в честолюбивые стремления охотника и воина. Он недавно убил своего первого оленя, и это возбудило в нем жажду отличий. С тех пор он постоянно находился в поисках дичи, и ни один молодой охотник в деревне не был так активен или так удачлив, как он. Быть может, вспомнят, как бесстрашно он атаковал бизона-быка, когда мы двигались к нашему лагерю у горы Медисин-Боу. Весь этот успех произвел заметную перемену в его характере. Как я помнил его сначала, он всегда избегал общества молодых скво и был чрезвычайно застенчив и робок в их присутствии; но теперь, уверенный в своей репутации, он начал принимать манеры и ухватки волокиты. Он носил свое красное одеяло лихо перекинутым через левое плечо, красил щеки каждый день суриком и вешал подвески из раковин в уши. Если я правильно наблюдал, он достигал очень хороших успехов в своих новых занятиях; все же Градовой Буре предстояло много совершить, прежде чем он достигнет полного статуса воина. Как бы галантно он ни начал вести себя среди женщин и девушек, он все еще был робок и смущен в присутствии вождей и стариков; ибо он еще никогда не убивал человека и не наносил удара по телу врага в бою. Я не сомневаюсь, что красивый, гладколицый мальчик горел жгучим желанием сверкнуть своим девичьим скальпировочным ножом, и я не стал бы оставаться с ним наедине, не следя за его движениями недоверчивым взглядом.
Его старший брат, Лошадь, был иного характера. Он был не более чем ленивым щеголем. Он очень хорошо знал, как охотиться, но предпочитал жить охотой других. У него не было аппетита к отличиям, и Градовая Буря, хотя и на несколько лет моложе его, уже превзошел его в репутации. У него было темное и некрасивое лицо, и он проводил большую часть времени, разукрашивая его суриком и созерцая его при помощи маленького карманного зеркальца, которое я ему подарил. Что касается остальной части дня, то он делил его между едой и сном, и сидением на солнце снаружи типи. Здесь он оставался час за часом, разодетый во все свое великолепие, со старым драгунским палашом в руке и, очевидно, льстя себе мыслью, что он является центром притяжения для взглядов окружающих скво. Тем не менее он сидел, глядя прямо перед собой с лицом крайней серьезности, как будто погруженный в глубокое размышление, и лишь по случайным взглядам искоса, которые он бросал на своих мнимых поклонниц, можно было обнаружить истинное течение его мыслей.
И он, и его брат могут представлять класс в индейском сообществе; не следует также обойти вниманием друга Градовой Бури, Кролика. Градовая Буря и он были неразлучны; они ели, спали и охотились вместе и делились друг с другом почти всем, что имели. Если есть что-либо, заслуживающее названия романтического в индейском характере, то его следует искать в дружбах подобного рода, довольно обычных среди многих племен прерий.
Медленно, час за часом, тянулся тот
