увидели белых воинов и, как и следовало ожидать, были поражены их стройным порядком, нарядной формой, отличным вооружением, а также размерами и силой их лошадей. Среди прочих в форт явилось немало Арапахов. Незадолго до этого они совершили множество насилий, и полковник Кирни пригрозил, что если они убьют ещё хоть одного белого, он спустит на них своих драгун и истребит все их племя. Вечером, чтобы усилить впечатление от своих слов, он приказал выстрелить из гаубицы и пустить ракету. Многие Арапахи попадали на землю, другие же в изумлении и ужасе бросились бежать. На следующий день они ушли в свои горы, потрясенные видом драгун, их большой пушкой, которая стреляла дважды одним зарядом, и огненным посланием, отправленным ими Великому Духу. Долгие месяцы они оставались спокойными и не причиняли больше вреда. Наконец, незадолго до нашего прихода в эти края, один из них, совершив подлейшее предательство, убил двух белых – Бута и Мея, – промышлявших в горах. Установить мотив этого поступка было невозможно. Казалось, он вытекал из одного из тех необъяснимых побуждений, которые часто движут индейцами и выглядят не чем иным, как вспышками природной свирепости.
Едва было совершено убийство, как все плёмя пришло в крайнее смятение. Они ждали, что карательные драгуны явятся со дня на день, не подозревая, что между ними и их горными убежищами лежит девятисотмильная пустыня. Большая делегация Арапахов явилась в форт Ларами, привезя ценный подарок – лошадей – в качестве компенсации за жизни убитых. Бордо отказался их принять. Тогда они спросили, будет ли он удовлетворен, если они выдадут самого убийцу, но и это предложение было отклонено. Арапахи уехали, ещё более перепуганные. Недели проходили, а драгуны все не появлялись. Наступил результат, предсказанный всеми, кто хорошо знал индейцев. Они решили, что страх помешал Бордо принять их дары и что им нечего бояться мести белых. От страха они перешли к высшей степени наглости и самоуверенности. Они называли белых трусами и старухами, и один дружественно настроенный Дакот приехал в форт Ларами с сообщением, что Арапахи решили убить первого попавшегося им в лапы белого пса.
Будь в форту Ларами военный офицер, наделённый соответствующими полномочиями, который, приняв предложение Арапахов выдать убийцу, приказал бы немедленно вывести его и расстрелять на глазах у всего племени, они были бы приведены в трепет и успокоены, и многих опасностей и бедствий удалось бы избежать. Теперь же окрестности горы Медисин-Боу и местность за ней стали ареной крайней опасности. Старый Мени-Сила, истинный друг белых, и многие другие индейцы окружили двух охотников и тщетно пытались отговорить их от задуманного, но Руло и Сарафен лишь смеялись над опасностью. Утром в день, предшествовавший их уходу из лагеря, мы все могли разглядеть слабые белые столбы дыма, поднимавшиеся у темного основания Медисин-Боу. Немедленно были высланы разведчики, и они донесли, что дым идет из покинутого всего несколько часов назад лагеря Арапахов. Тем не менее два охотника продолжали готовиться к отъезду.
Сарафен был высоким, сильным парнем с угрюмым и зловещим лицом. Его винтовка, весьма вероятно, проливала не только кровь бизонов или даже индейцев. У Руло было широкое румяное лицо, столь же мало отмеченное следами мысли или заботы, как лицо ребёнка. Он был необычайно крепок и широкоплеч, но суставы на обеих ступнях у него были отморожены, и, кроме того, его недавно сбросила и помяла лошадь, серьезно повредив ему грудь. Однако ничто не могло обуздать его неистребимую склонность к смеху и веселью. Целый день он ковылял по лагерю на своих обрубках, болтая, распевая песни и заигрывая с индейскими женщинами, пока те занимались своей работой. Дело в том, что у Руло была несчастная слабость к скво. У него всегда была одна, которую он непременно должен был разукрасить бусами, лентами и прочими побрякушками из индейского гардероба; и хотя во время своих экспедиций он, конечно, был вынужден оставлять ее, эта рискованная необходимость нисколько не тревожила его, ибо по натуре он был полной противоположностью ревнивца. Если когда-нибудь он не спускал всех своих ненадежных заработков на свою смуглую возлюбленную, то остаток обязательно тратил на угощение товарищей. Если водки не оказывалось – а обычно так и бывало, – ее заменял крепкий кофе. Так как люди в тех краях отнюдь не отличаются предусмотрительностью или воздержанностью, все, что им подавали в таких случаях, как бы дорого оно ни стоило и как бы велико ни было его количество, обязательно уничтожалось за один присест. Как и у других охотников, жизнь Руло была полна контрастов. Лишь в определенные сезоны и на ограниченное время он уходил в экспедиции. В остальное же время года он слонялся по форту или жил в лагере поблизости от него вместе со своими друзьями, лениво охотясь или предаваясь полнейшей праздности; но, отправляясь на промысел бобра, он подвергался жестоким лишениям и смертельным опасностям. Когда он оказывался среди дичи и врагов, руки и ноги, глаза и уши его непрерывно работали. Часто он должен был довольствоваться тем, что съедал свой вечерний паек сырым, чтобы свет костра не привлек чьих-либо глаз; а иногда, поев, он должен был оставить костер гореть и уйти под покровом темноты подальше, чтобы разочарованный враг, привлеченный огнем, нашел свою жертву исчезнувшей и не мог в темноте выследить ее по следам. Таков удел многих людей в Скалистых горах и их окрестностях. Я однажды встретил охотника, грудь которого была покрыта шрамами от шести пуль и стрел, одна рука была сломана выстрелом, а одно колено раздроблено; тем не менее, обладая несгибаемой отвагой уроженца Новой Англии, откуда он был родом, он продолжал заниматься своим опасным ремеслом. Некоторым из детей, выросших в городах, может показаться странным, что люди, не преследующие никакой цели, продолжают вести жизнь, полную таких тягот и отчаянных приключений; однако существует таинственная, неудержимая прелесть в василисковом взгляде опасности, и, вероятно, немногие мужчины, прожив долго в этом диком краю, не научатся любить опасность ради нее самой и беззаботно смеяться в лицо смерти.
В последний день нашего пребывания в этом лагере охотники были готовы к отъезду. В Черных Холмах они поймали семь бобров и теперь оставили их шкуры на попечение Рейнала до своего возвращения. Их сильные, тощие лошади были взнузданы ржавыми испанскими мундштуками и оседланы грубыми мексиканскими седлами с деревянными стременами; позади был приторочен свернутый бизоний плащ, а к луке привязана связка бобровых капканов. Это вместе с винтовками, ножами, пороховницами и сумками для пуль, кресалом, огнивом и жестяной кружкой составляло все их походное снаряжение. Они пожали нам руки и уехали; Сарафен со своим мрачным, как у бульдога, лицом ехал впереди; Руло же, весело вскарабкавшись в седло, ударил лошадь пятками, взмахнул кнутом и briskly поскакал по прерии, во всю глотку распевая канадскую песню. Рейнал смотрел им вслед своим лицом, выражавшим животный эгоизм.
– Ну что ж, – сказал он, – если их убьют, бобры достанутся мне. Они в любом случае дадут мне в форту пятьдесят долларов.
Это было последнее, что я видел их.
Мы провели в охотничьем лагере пять дней, и мясо, которое все это время сушилось на солнце, теперь было пригодно для перевозки. Бизоньих шкур также было заготовлено в достаточном количестве для постройки типи на следующий сезон; оставалось только запастись длинными тонкими шестами, на которых они должны были держаться. Их можно было достать лишь в высоких сосновых лесах Чёрных Холмов, и поэтому наш следующий переход должен был быть направлен туда. Стоит отметить, что среди общего изобилия, царившего все это время в лагере, не было случаев индивидуальной нужды; ибо хотя шкура и язык бизона по незыблемому праву принадлежали охотнику, убившему его, любой другой имел равное право взять себе часть туши. Таким образом, слабые, старики и даже лентяи получали свою долю добычи, и многие беспомощные старухи, которые
