и несколько посетителей были верхом на хороших лошадях, которых они привели мне в подарок. Я вежливо отказался от их предложений, поскольку принятие их повлекло бы необходимость передать бедную Полину в их варварские руки. Мы попрощались с Рейналом, но не с индейцами, которые привыкли обходиться без таких излишних церемоний. Покинув лагерь, мы поехали прямо через прерию к белолицему утесу, чьи бледные гребни мягко вздымались на горизонте, как облако. С нами поехал индеец, чье имя я забыл, хотя уродливость его лица и мертвенная ширина его рта живо запечатлелись в моей памяти. Вилорогов было много, но мы не обращали на них внимания. Мы ехали прямо к нашей цели, через иссушенные равнины и бесплодные холмы, пока, поздним вечером, полуизмученные жарой, жаждой и усталостью, мы не увидели радующую взгляд картину: длинную линию деревьев и глубокую ложбину, отмечавшие течение ручья Ларами. Проехав через заросли огромных, обветшавших старых тополей, окаймлявших ручей, мы переехали на другую сторону.
Быстрые и пенящиеся воды были полны рыб, игравших и плескавшихся на мелководье. Достигнув дальнего берега, наши лошади жадно повернулись пить, и мы, преклонив колени на песке, последовали их примеру. Мы проехали недалеко, прежде чем местность начала становиться знакомой.
«Мы приближаемся к дому, Раймонд», – сказал я.
Там стояло Большое Дерево, под которым мы так долго стояли лагерем; там были белые утесы, которые когда-то смотрели вниз на нашу палатку, когда она стояла на изгибе ручья; там был луг, на котором наши лошади паслись неделями, и немного дальше – поселение луговых собачек, где я проводил многие вялые часы, преследуя несчастных обитателей.
«Сейчас мы попадем под дождь», – сказал Раймонд, поднимая свое широкое, пустое лицо к небу.
Действительно, пейзаж, утесы и луг, ручей и рощи быстро темнели. Черные массы облаков набухали на юге, и гром угрожающе грохотал.
«Мы разобьем лагерь здесь», – сказал я, указывая на густую рощу деревьев ниже по течению. Раймонд и я повернули к ней, но индеец остановился и серьезно окликнул нас. Когда мы спросили, в чем дело, он сказал, что призраки двух воинов всегда находятся среди тех деревьев, и что если мы будем спать там, они будут кричать и бросать в нас камни всю ночь и, возможно, украдут наших лошадей к утру. Сочтя за лучшее подыграть ему, мы оставили позади пристанище этих необычных призраков и поехали дальше к Чагуотеру, скача во весь опор, ибо крупные капли начали барабанить. Вскоре мы увидели тополевые побеги, росшие около устья маленького ручья. Мы спрыгнули на землю, сбросили седла, отпустили лошадей и, достав ножи, начали рубить среди кустов, чтобы нарезать прутья и ветки для укрытия от дождя. Наклоняя более высокие побеги, как они росли, мы набрасывали молодые ветви на них; и таким образом сделали удобный навес, но весь наш труд оказался напрасным. Буря едва задела нас. В полумиле справа от нас дождь лил, как водопад, и гром гремел над прерией, как батарея пушек; в то время как нам, по счастливой случайности, досталось лишь несколько тяжелых капель с края проходящего облака. Погода прояснилась, и солнце зашло великолепно. Сидя вплотную под нашим лиственным навесом, мы приступили к обсуждению основательной трапезы из васна, которую мне дал Веа-Ваштэй. Индеец принес с собой свою трубку и мешочек шонгаши; так что, прежде чем лечь спать, мы некоторое время посидели вместе, куря. Однако предварительно наш широкоротый друг принял предосторожность тщательно обследовать окрестности. Он сообщил, что восемь человек, считая их по пальцам, стояли здесь лагерем не так давно. Бизонетт, Поль Дорион, Антуан Ле Руж, Ричардсон и четверо других, чьих имен он не мог назвать. Все это оказалось строго верным. Каким инстинктом он пришел к таким точным выводам, я совершенно не могу постичь.
Было еще совсем темно, когда я проснулся и позвал Раймонда. Индеец уже ушел, предпочтя ехать вперед нас к форту. Отправившись за ним, мы ехали некоторое время в полной темноте, и, когда солнце наконец взошло, пылая, как огненный медный шар, мы были в десяти милях от форта. Наконец, с разбитой вершины высокого песчаного утёса мы могли видеть форт Ларами, за мили перед нами, стоящий у ручья, как маленькое серое пятнышко посреди безграничного запустения. Я остановил лошадь и посидел мгновение, глядя вниз на него. Он казался мне самым центром комфорта и цивилизации. Мы недолго приближались к нему, ибо большую часть пути скакали галопом. Ручей Ларами все еще лежал между нами и дружественными стенами. Войдя в воду в том месте, где мы вышли на берег, мы подняли ноги на седла позади себя и таким образом, почти стоя на коленях на лошадях, проехали с сухими ногами через быстрое течение. Когда мы подъехали к берегу, в воротах появилось несколько человек. Трое из них вышли вперёд, чтобы встретить нас. В одно мгновение я различил Шоу; за ним следовал Генри Шатийон с его мужественно простым и открытым лицом, а позади был Делорье с широкой улыбкой приветствия. Встреча не была с обеих сторон простой формальностью. Со своей стороны, перемена была чрезвычайно приятной – от общества дикарей и людей, немногим лучше дикарей, к обществу моего благородного и с открытой душой спутника и нашего великодушного проводника. Моё появление было одинаково приятно Шоу, который начинал строить некоторые очень неприятные догадки относительно меня.
Бордо приветствовал меня очень сердечно и крикнул повару. Этот функционер был новым приобретением, недавно прибывшим из форта Пьер с торговыми фургонами. Каким бы мастерством он ни хвастался, у него не было самых многообещающих материалов для его применения. Тем не менее он подал мне завтрак из галет, кофе и солёной свинины. Это казалось новой фазой существования – снова сидеть на скамье с ножом и вилкой, тарелкой и чашкой и чем-то, напоминающим стол, передо мной. Кофе казался восхитительным, а хлеб был весьма желанной новинкой, поскольку в течение трёх недель я почти ничего не ел, кроме мяса, и то по большей части без соли. Трапеза также имела прелесть хорошей компании, ибо напротив меня сидел Шоу в элегантном неглиже. Если кто-либо жаждет полностью оценить цену созвучного спутника, ему стоит только провести несколько недель в одиночестве в деревне Оглалов. И если он сможет устроить так, чтобы добавить к своему уединению ослабляющую и несколько критическую болезнь, его восприятие этого предмета станет значительно более ярким.
Шоу провёл в форте более двух недель. Я нашёл его обосновавшимся в его старых покоях, большой комнате, обычно занимаемой отсутствующим буржуа. В одном углу была мягкая и роскошная груда отличных бизоньих плащей, и здесь я лег. Шоу принёс мне три книги.
«Вот, – сказал он, – твой Шекспир и Байрон, а вот Ветхий Завет, в котором столько же поэзии, сколько в двух других вместе взятых».
Я выбрал худшее из трёх и большую часть того дня лежал на бизоньих плащах, по-настоящему наслаждаясь творениями того блистательного гения, который не достиг более значительного триумфа, чем тот, что наполовину заставил нас забыть жалкий и немужественный характер его обладателя.
Глава XX
Одинокое путешествие
В день моего прибытия в форт Ларами мы с Шоу возлежали на двух бизоньих плащах в большом помещении, гостеприимно отведенном нам; присутствовал также Генри Шатийон, занятый сбруей и оружием, которые были внесены в комнату, а два или три индейца сидели на корточках на полу, уставившись на нас своим неподвижным, немигающим взглядом.
«Мне здесь хорошо жилось, – сказал Шоу, – во всех отношениях, кроме одного; здесь нельзя достать хорошей шонгаши ни за какие деньги».
Я дал ему маленький кожаный мешочек с некоторым количеством отличного качества, который привез с Черных Холмов.
«А теперь, Генри, –
