политическое и домашнее хозяйство этих маленьких сурков заслуживают более пристального внимания, чем может уделить человек, пробирающийся форсированными маршами через их страну, с мыслями, поглощенными объектами большей важности.
На пятый день после ухода из лагеря Бизонетта мы увидели под вечер то, что предположили быть значительным потоком, но, приблизившись к нему, обнаружили к своему огорчению лишь сухое песчаное русло, в которое вся вода ушла и исчезла. Мы разделились, некоторые поехали в одну сторону, некоторые в другую вдоль его течения. Все же мы не нашли следов воды, даже мокрого пятна в песке. Старые тополи, росшие вдоль берега, печально искалеченные молниями и бурями, увядали от засухи, а на мертвых ветвях на вершине самого высокого полдюжины ворон хрипло каркали, как птицы зловещего предзнаменования. У нас не было выбора, кроме как продолжать путь. Ближе всего вода была у Южного рукава Платта, примерно в десяти милях. Мы двинулись вперед, злые и молчаливые, по пустыне, плоской, как распростертый океан.
Небо с утра было затянуто тонкими туманами и парами, но теперь на западе собрались огромные массы облаков. Они поднимались на большую высоту над горизонтом, и, глядя на них, я различил одну массу темнее остальных и своеобразной конической формы. Я случайно взглянул снова и все еще мог видеть ее, как прежде. В какие-то моменты она была слабо видна, в другие ее очертания были резкими и четкими; но пока облака вокруг нее смещались, менялись и растворялись, она все еще возвышалась посреди них, неподвижная и незыблемая. Должно быть, подумал я, это вершина горы, и все же ее высоты потрясли меня. Однако мое заключение было верным. Это был пик Лонгса, некогда считавшийся одной из самых высоких в цепи Скалистых гор, хотя более поздние открытия доказали обратное. Сгущающиеся сумерки вскоре скрыли его из виду, и мы больше никогда не видели его, ибо на следующий день и некоторое время после воздух был так полон тумана, что вид на дальние объекты был полностью прегражден.
Становилось очень поздно. Отклонившись от прямого курса, мы направились к реке в ближайшей точке, хотя в полной темноте было нелегко точно определить путь. Раймонд ехал с одной стороны, а Генри с другой. Мы слышали, как каждый из них кричал, что наткнулся на глубокий овраг. Мы лавировали наугад между Сциллой и Харибдой и вскоре, казалось, безнадежно запутались среди глубоких расщелин вокруг нас, в то время как темнота была такова, что мы не могли видеть ни на шаг в любом направлении. Мы частично выбрались, продираясь, повозка и все, через мелкий овраг. Затем мы вышли к крутому спуску, вниз по которому мы ринулись, не зная хорошо, что внизу. Раздался сильный треск веток и сухих прутьев. Над нашими головами были какие-то большие темные объекты, а впереди что-то вроде слабого мерцания темного водного пространства. Раймонд наехал своей лошадью на дерево; Генри спешился и, пощупав землю, объявил, что травы достаточно для лошадей. Прежде чем снять седла, каждый повел своих лошадей к воде как мог. Затем привязав двух или трех самых строптивых, мы отпустили остальных и легли среди сухих веток спать. Утром мы оказались близко к Южному рукаву Платта, на месте, окруженном кустами и густой травой. Вознаградив себя сытным завтраком за скудный ужин прошлой ночи, мы снова двинулись в путь. Всего в нескольких шагах от лагеря я увидел, как Шоу остановил мула, прицелился из ружья и после долгого прицела выстрелил в какой-то объект в траве. Затем Делорье прыгнул вперед и начал танцевать вокруг, хлеща невидимого врага кнутом. Затем он нагнулся и вытащил из травы за шею огромную гремучую змею, голова которой была полностью разбита пулей Шоу. Когда Делорье держал ее на вытянутой руке с торжествующей ухмылкой, ее хвост, который все еще медленно извивался, почти касался земли, а тело в самой толстой части было толщиной с руку крепкого мужчины. У нее было четырнадцать погремков, но конец хвоста был притуплен, как будто она когда-то могла похвастаться гораздо большим количеством. С этого времени и до прибытия в Пуэбло мы убивали по крайней мере четыре или пять этих змей каждый день, когда они лежали, свернувшись и гремя, на горячем песке. Шоу был святым Патриком нашей компании, и всякий раз, когда он или кто-либо еще убивал змею, он всегда отрывал ее хвост и складывал в свою сумку для пуль, которая вскоре была набита поучительной коллекцией погремков, больших и маленьких. Делорье со своим кнутом также получил свою долю похвалы. День или два спустя он торжествующе предъявил маленькую змею длиной около пяди, с одним детским погремком на конце хвоста.
Мы переправились вброд через Южный рукав Платта. На его дальнем берегу были следы очень большого лагеря Арапахов. Среди разбросанных деревьев виднелись пепелища около трехсот костров, вместе с остатками парильных типи и всеми другими принадлежностями постоянного лагеря. Однако это место было покинуто уже несколько месяцев. На несколько миль дальше мы нашли более свежие следы индейцев: следы двух или трех типи, которые, очевидно, прошли накануне, где каждый след был совершенно отчетлив в сухой, пыльной почве. Мы особенно заметили след одного мокасина, на подошву которого его бережливый владелец поставил большую заплату. Эти знаки вызвали у нас мало беспокойства, так как число воинов едва превышало количество нашей собственной группы. В полдень мы отдохнули у стен большого форта, построенного в этих пустынях несколько лет назад господином Сен-Вреном. Теперь он был заброшен и быстро разрушался. Стены из необожженного кирпича были потресканы сверху донизу. Наши лошади отпрянули в ужасе от заброшенного входа, где тяжелые ворота были сорваны с петель и брошены на землю. Внутренняя площадь заросла сорняками, и длинные ряды помещений, когда-то занятых пестрой толпой торговцев, канадцев и скво, теперь находились в жалком запустении. В двенадцати милях дальше, недалеко от места, где мы разбили лагерь, были остатки еще одного форта, стоящего в меланхоличном запустении и забвении.
Ранним утром следующего дня мы сделали потрясающее открытие. Мы прошли близко от большого покинутого лагеря Арапахов. На земле все еще тлело около пятидесяти костров, и по многочисленным признакам было очевидно, что индейцы должны были покинуть это место в течение двух часов до нашего прибытия. Их след пересекал наш под прямым углом и вел в сторону гряды холмов в полумиле слева от нас. В группе были женщины и дети, что значительно уменьшило бы опасность встречи с ними. Генри Шатийон осмотрел лагерь и следы с очень профессиональным и деловым видом.
«А что, если бы мы встретили их, Генри?» – сказал я.
«Ну, – сказал он, – мы протягиваем им руки и отдаем им все, что у нас есть; они забирают все, а потом, я думаю, не убивают нас. Возможно, – добавил он, глядя вверх со спокойным, неизменным лицом, – возможно, мы не позволим им ограбить нас. Может быть, прежде чем они приблизятся, у нас будет шанс забраться в овраг или под берег реки; тогда, знаешь, мы будем сражаться с ними».
Около полудня в тот день мы достигли Вишневого ручья. Здесь было изобилие дикой вишни, слив, крыжовника и смородины. Однако ручей, как и большинство других, которые мы пересекали, высох от жары, и нам пришлось копать ямы в песке, чтобы найти воду для себя и наших лошадей.
Два дня спустя мы покинули берега ручья, вдоль которого некоторое время следовали, и начали пересекать высокий водораздельный хребет, отделяющий воды Платта от вод Арканзаса. Пейзаж полностью изменился. Вместо палящих равнин мы теперь проезжали через суровые и дикие лощины и среди холмов, увенчанных мрачным сосновым лесом. Мы разбили лагерь среди этих пустынь в ночь
