невыносимо жарко; ибо ослепительное солнце отражалось на него от высоких белых стен вокруг. Хозяева отсутствовали, и нас принял мистер Холт, оставленный присматривать за фортом. Он пригласил нас к обеду, где, к нашему восхищению, мы увидели стол, покрытый белой скатертью, с судками для специй посредине и поставленными вокруг стульями. Закончив эту необычную трапезу, мы поехали обратно в лагерь.
Здесь, лежа у кора после ужина и покуривая, мы увидели в сумерках трех человек, приближавшихся со стороны форта. Они подъехали и уселись рядом с нами на землю. Первым был высокий, хорошо сложенный мужчина, с лицом и манерами, внушавшими доверие с первого взгляда. На нем была широкая фетровая шляпа, помятая и потрепанная, а остальную его одежду составляли замшевая куртка и ноговицы, выпачканные желтой глиной, которую находят в горах. На пятке одного из его мокасин была пристёгнута огромная железная шпора с колёсиком диаметром пять-шесть дюймов. Его лошадь, стоявшая спокойно и смотревшая куда-то поверх его головы, была под грубым мексиканским седлом, покрытым лохматой медвежьей шкурой и снабжённым парой деревянных стремян невероятных размеров. Следующим был живой, подвижный маленький человечек, ростом около пяти футов с четвертью, но очень крепкий и коренастый. Его лицо было смуглым, как у мексиканца, и покрыто короткой курчавой черной бородой. Вокруг головы была повязана старая засаленная ситцевая косынка, а его облегающий замшевый костюм почернел и лоснился от грязи и долгой носки. Последним подошел крупный сильный мужчина, одетый в грубый домотканый костюм жителя границы, который волочил свои длинные ноги по земле, словно ему было слишком лень прилагать усилия. У него были сонные серые глаза, скошенный подбородок, приоткрытый рот и выпяченная верхняя губа, что придавало ему вид изысканной лени и беспомощности. Он был вооружён старым армейским карабином, этим грозным оружием, которым он, хотя никогда не мог попасть в цель, привык дорожить как самым совершенным огнестрельным оружием.
Первые двое мужчин принадлежали к партии, только что пришедшей из Калифорнии с большим табуном лошадей, которых они продали в форте Бента. Монро, тот, что повыше, был из Айовы. Он был отличным малым, открытым, сердечным и умным. Джим Гёрни, невысокий, был бостонским моряком, который приплыл в Калифорнию на торговом судне и возымел желание вернуться обратно через континент. Путешествие уже сделало его опытным «горным человеком», и он представлял собой удивительное явление – моряка, который умел обращаться с лошадью. Третий из наших визитеров по имени Эллис был миссурийцем, который отправился в путь с партией эмигрантов в Орегон, но, добравшись до форта Бриджа, затосковал по дому или, как утверждал Джим, по любви – а Эллис был как раз таким человеком, которого могла расстроить любовная неудача. Он счел нужным присоединиться к калифорнийцам и возвращаться домой в их компании. Теперь они просили разрешения присоединиться к нашей партии и совершить путь к поселениям вместе с нами. Мы охотно согласились, ибо нам понравилась внешность первых двоих, и мы были очень рады получить столь эффективное подкрепление. Мы сказали им встретить нас на следующей вечер у реки, примерно в шести милях ниже форта. Выкурив вместе трубку, наши новые союзники покинули нас, и мы легли спать.
Глава XXII
Тет Руж, доброволец
На следующее утро, поручив Делорие с его повозкой отправиться к месту встречи, мы снова приехали в форт, чтобы сделать кое-какие приготовления к путешествию. Закончив с ними, мы уселись под навесом покурить с несколькими Шайеннами. Через несколько минут мы увидели, как к нам приближается необычная маленькая фигурка в военном мундире. У него было маленькое круглое лицо, вокруг глаз испещрённое морщинками, известными как гусиные лапки, и окружённое пышной шапкой рыжих кудрей, на макушке которых покоилась маленькая фуражка. В целом, у него был вид человека, более привыкшего к мятным джулепам и устричным ужинам, чем к тяготам службы в прериях. Он подошел к нам и стал умолять взять его с собой к поселениям, говоря, что если он не поедет с нами, ему придется остаться в форте на всю зиму. Внешность нашего просителя нам так не понравилась, что мы отказались выполнить его просьбу. Тогда он так горячо стал умолять нас сжалиться над ним, выглядел таким несчастным и рассказал такую печальную историю, что в конце концов мы согласились, хотя и не без сильных сомнений.
Грубое англосаксонское имя нашего новобранца оказалось совершенно непроизносимым для наших французских слуг, и Генри Шатийон, после нескольких тщетных попыток выговорить его, однажды хладнокровно окрестил его Тет Руж (Рыжий Тет, Рыжее Лицо), в честь его рыжих кудрей. В разное время он был клерком на миссисипском пароходе и агентом в торговой конторе в Наву, не говоря уже о других занятиях, и во всех них он повидал гораздо больше «жизни», чем было для него полезно. Весной, решив, что летняя кампания станет приятным развлечением, он вступил в роту добровольцев из Сент-Луиса.
«Нас было трое, – сказал Тет Руж, – я, Билл Стивенс и Джон Хопкинс. Мы думали просто поехать с армией, а когда завоюем страну, нас уволят, мы получим жалованье, понимаете, и поедем в Мексику. Говорят, там веселья хватает. А потом мы могли бы вернуться в Новый Орлеан через Веракрус».
Но Тет Руж, как и многие более крепкие добровольцы, не рассчитал своих сил. Сражаться с мексиканцами оказалось менее забавным занятием, чем он предполагал, и его увеселительная поездка была неприятно прервана воспалением мозга, которое настигло его на полпути к форту Бента. Остаток пути он трясся в повозке с багажом. Когда они добрались до форта, его вытащили и оставили там вместе с остальными больными. Форту Бента не хватало лучших условий для больного. Больничной палатой Тет Ружу служила маленькая глинобитная коморка, где он и его товарищ, сраженный той же болезнью, лежали вместе, имея под собой лишь бизонью шкуру. Помощник хирурга навещал их раз в день и приносил каждому огромную дозу каломели – единственное лекарство, как утверждал его выживший пациент, с которым тот был знаком.
Однажды утром Рыжий Тет проснулся и, повернувшись к своему товарищу, увидел, что его глаза стеклянно уставились в балки над головой взглядом мертвеца. Увидев это, несчастный доброволец окончательно потерял рассудок. Однако, несмотря на доктора, он в конце концов выздоровел; но между воспалением мозга и каломелью его ум, и без того не отличавшийся особой крепостью, так пошатнулся, что к моменту нашего прибытия в форт еще не совсем пришел в норму. Несмотря на трагическую историю бедняги, в его внешности было что-то до того смешное, а причудливый контраст между военной формой и самым что ни на есть невоинственным поведением был настолько комичен, что мы не могли удержаться от улыбки. Мы спросили его, есть ли у него ружье. Он сказал, что его отняли у него во время болезни, и с тех пор он его не видел; «но, может быть, – сказал он, глядя на меня умоляюще, – вы одолжите мне один из ваших больших пистолетов, если мы встретим индейцев». Затем я спросил, есть ли у него лошадь; он заявил, что у него великолепный конь, и по просьбе Шоу мексиканец привел его для осмотра. Он имел очертания хорошей лошади, но глаза его глубоко запали, и каждое ребро можно было пересчитать. На плечах были также заметны следы, которые можно было объяснить тем обстоятельством, что во время болезни Тет Ружа его товарищи приспособили оскорбленного скакуна, впрягши его вместе с тягловыми лошадьми в пушку. К удивлению Тет Ружа, мы настоятельно рекомендовали ему по возможности обменять лошадь на мула. К счастью, люди в форте были так рады избавиться от него, что готовы были пойти на некоторые жертвы ради достижения этой цели, и ему удалось получить довольно сносного мула в обмен на загнанного коня.
Вскоре у ворот появился человек, ведущий мула на поводу, который он вручил
