на 16 августа. Надвигалась буря. Солнце зашло среди масс черных как смоль облаков, окаймленных кроваво-красным цветом. Но, несмотря на эти зловещие знаки, мы пренебрегли установкой палатки и, будучи чрезвычайно утомленными, легли на землю и заснули. Буря разразилась около полуночи, и мы поставили палатку среди темноты и суматохи. Утром снова все прояснилось, и пик Пайка, белый от снега, возвышался над пустыней вдали.
Мы пробирались через обширный участок соснового леса. Большие черные белки прыгали среди ветвей. С дальнего края этого леса мы снова увидели прерию, впадавшую перед нами в огромную котловину, и примерно в миле впереди мы могли различить маленькую черную точку, движущуюся по ее поверхности. Это мог быть только бизон. Генри снова зарядил свою винтовку и поскакал вперед. Слева от животного был низкий каменистый холм, которым Генри воспользовался для своего подхода. Через короткое время мы услышали слабый выстрел винтовки. Бык, смертельно раненный с расстояния почти трехсот ярдов, дико бегал по кругу. Затем мы с Шоу поскакали вперед и, проезжая мимо него, когда он бежал, пенясь от ярости и боли, выстрелили из пистолетов в его бок. Один или два раза он яростно бросался на нас, но его силы быстро иссякали. Он упал на колени. На мгновение он с пылающими глазами уставился на своих врагов сквозь свою черную спутанную гриву, а затем перевернулся на бок. Хотя тощий и худой, он был больше и тяжелее самого крупного быка. Пена и кровь летели вместе из его ноздрей, пока он лежал, ревя и брыкая землю, вырывая копытами траву и землю. Его бока вздымались и опадали, как огромные кузнечные мехи, кровь фонтанировала из пулевых отверстий. Внезапно его пылающие глаза стали похожи на безжизненное желе. Он лежал недвижимо на земле. Генри наклонился над ним и, сделав надрез ножом, объявил мясо слишком дурным и жестким для употребления; так что, разочарованные в наших надеждах пополнить запасы провизии, мы уехали и оставили тушу волкам.
После полудня мы увидели горы, поднимающиеся, как гигантская стена, на небольшом расстоянии справа от нас.
«Дикари! Дикари!» – воскликнул Делорье, оглядываясь с испуганным лицом и указывая кнутом к подножию гор. Действительно, мы могли видеть вдалеке множество маленьких черных точек, похожих на всадников, быстро движущихся. Генри Шатийон вместе с Шоу и мной поскакали к ним на разведку, когда к нашему увеселению увидели, что предполагаемые Арапахи превратились в чёрные верхушки сосен, растущих вдоль оврага. Вершины этих сосен, только-только видные над краем прерии и, казалось, движущиеся по мере нашего продвижения, выглядели точно как линия всадников.
Мы разбили лагерь среди оврагов и впадин, по которым маленький ручей гневно пенился. Перед восходом солнца заснеженные горы были красиво окрашены нежным розовым цветом. Нас ожидало величественное зрелище, когда мы двинулись вперед. В шести или восьми милях справа от нас пик Пайка и его гигантские собратья поднимались из ровной прерии, как будто выходя из ложа океана. От их вершин до равнины внизу они были окутаны покрывалом облаков, находящихся в беспокойном движении, как будто гонимых сильными ветрами. На мгновение какая-нибудь снежная вершина, возвышающаяся в грозном одиночестве, открывалась взгляду. Когда облака расступались вдоль горы, мы могли видеть мрачные леса, ужасные утесы, белые пятна снега, пропасти и расщелины черные, как ночь, все открывавшиеся на мгновение, а затем исчезающие из вида. Нельзя было не вспомнить строфу «Чайльд Гарольда»:
Заря взошла, и с нею горы дикой Албании,
Скалы сумрачного Сули и вершина Пинда внутреннего,
Облеченные наполовину в туман, орошенные снежными ручьями,
Облаченные во многие бурые и пурпурные полосы,
Восстают; и, когда облака разрываются вдоль них,
Обнажают жилище горца:
Здесь рыщет волк, орел точит клюв,
Появляются птицы, хищные звери и дикие люди,
И собирающиеся бури вокруг сотрясают завершающийся год.
Каждая строка, кроме одной, этого описания была более чем оправдана здесь. Не было «жилищ горца» среди этих высот. Только свирепые дикари, беспокойно скитающиеся летом и зимой, вторгаются в них. «Их рука против всякого человека, и всякого человека рука против них».
На следующий день мы оставили горы на некотором расстоянии. Черная туча опустилась на них, и последовал оглушительный раскат грома, отражаясь среди утесов. Через несколько мгновений все почернело, и дождь хлынул, как водопад. Мы укрылись под старым тополем, стоявшим у ручья, и ждали там, пока не стихла ярость потока.
Облака разошлись там, где они впервые собрались, и вся величественная группа гор была разом омыта теплым солнечным светом. Они казались больше похожими на какую-то роскошную грезу восточного романа, чем на реальность этой пустыни; все слились вместе в мягкий восхитительный синий цвет, столь же сладострастный, как небо Неаполя или прозрачное море, омывающее солнечные утесы Капри. Слева все небо все еще было чернильной черноты; но две концентрические радуги ярко выделялись на его фоне, в то время как далеко впереди рваное облако все еще неслось перед ветром, а отступающий гром угрюмо ворчал.
В тот вечер и следующее утро мы спускались по берегам потока, называемого Ла Фонтен ки Буй, по имени кипящего источника, воды которого впадают в него. Когда мы остановились в полдень, мы были в шести или восьми милях от Пуэбло. Отправившись снова, мы по свежим следам обнаружили, что всадник только что выезжал на разведку нас; он обогнул половину лагеря и затем во весь опор поскакал обратно к Пуэбло. Что заставляло его так опасаться нас, мы не могли понять. После часа езды мы достигли края холма, с которого перед нами открылся приветливый вид. Арканзас протекал по долине внизу, среди лесов и рощ, и, тесно приютившись среди обширных полей кукурузы и зеленых лугов, где паслись коровы, поднимались низкие глиняные стены Пуэбло.
Глава XXI
Пуэбло и форт Бента
Мы приблизились к воротам Пуэбло. Это было жалкое подобие форта самой примитивной постройки, представлявшее собой не что иное, как большую квадратную площадку, обнесенную глинобитной стеной, до крайности потрескавшейся и обветшавшей. Тонкие колья, венчавшие стену, наполовину обломались, а ворота так болтались на деревянных петлях, что, казалось, готовы были рухнуть от любого прикосновения. Два-три неряшливых мексиканца в широких шляпах, с отвратительными лицами, обросшими волосами, слонялись по берегу реки перед воротами. Завидев нас, они скрылись; и когда мы подъехали к воротам, нам навстречу вышел маленький, живой и проворный человечек. Это был наш старый приятель Ричард. Он отправился из форта Ларами с торговой экспедицией в Таос; но, добравшись до Пуэбло и узнав, что война помешает ему двигаться дальше, он спокойно дожидался, пока завоевание страны позволит ему продолжить путь. Похоже, он считал своим долгом выступить в роли хозяина этого места. Тепло пожав нам руки, он повел нас во внутренний двор.
Тут мы увидели его большие фургоны из Санта-Фе, стоявшие рядом. Несколько индианок и испанок, а также несколько мексиканцев, столь же жалких и убогих, как и само место, лениво бродили вокруг. Ричард проводил нас в парадное помещение Пуэбло – небольшую глинобитную комнату, отделанную довольно опрятно, учитывая материал, и украшенную распятием, зеркалом, изображением Девы Марии и старым заржавленным конным пистолетом. Стульев не было, вместо них вдоль стен стояли сундуки и ящики. За ней была другая комната, убранная менее роскошно, и там три или четыре испанские девушки, одна из них очень хорошенькая, пекли лепешки в глинобитном очаге, устроенном в углу. Они принесли пончо и разостлали его на полу вместо скатерти. Вскоре на нем был сервирован ужин, показавшийся нам роскошным, а вокруг разложили свернутые бизоньи шкуры, чтобы гости могли на них сидеть. Кроме нас, присутствовали еще два или три американца. Мы
