в парламенте, став их надёжным лоббистом.
Марк пошёл по стопам отца, но на дипломатическом поприще. Благодаря протекции он легко вошёл в Форин-офис и быстро сделался правой рукой Джорджа Гамильтона. В числе его ключевых задач было участие в формировании коалиции держав, готовых начать новый передел мирового влияния — коалиции, где России не было места.
Когда они перешли в кабинет, барон отставил в сторону бокал и жестом пригласил племянника к креслу.— Послушай, Марк, — начал он, глядя прямо на молодого дипломата. — Твоё начальство, по моему мнению, совершают грубую ошибку, недооценивая Россию. С такими ресурсами её не стоит провоцировать — это верх неблагоразумия. Гораздо практичнее тихо внедриться в её экономику, подчинить себе её финансы. И уже через эту систему, мирно и незаметно, влиять на политику. Это не так эффектно, как победа в войне, но в сто раз полезнее и выгоднее для дела.
Джейкоб откинулся на спинку кресла.— Да, разбить врага в одном сражении и тут же продиктовать условия — мечта любого стратега. Красивая мечта. Но с Россией это не работает. Поверь мне: короткой войны не получится. Она затянет любого противника в долгую, изматывающую трясину, из которой нет предсказуемого выхода.
Марк слушал, не перебивая. Он с юности усвоил принцип, на котором стоял клан его матери: холодный прагматизм, расчёт и никаких эмоций. Лишь интересы семьи, как компас, указывающие верное направление.
— Поверь, дядя, остановить Россию иначе невозможно. Все прочие пути — долгие и непосильно дорогие. Предстоящая война — лишь ход в большой игре. Османы, при нашей с французами поддержке, окрепли невероятно — и в армии, и в финансах. Россия одна не потянет войну против Англии, Франции и обновлённой Турции. У неё нет союзников. Пруссия не сдвинется с нейтралитета, а Австрия лишь озирается в поисках своей выгоды. Мы не можем позволить России набрать такую силу, когда она станет диктовать условия нам всем.
— Не знаю, Марк… Не знаю, что тебе ответить. — Барон замолчал, глядя на свой бокал. — Мир твой мне не виден. Ты знаешь больше, видишь дальше. Не будем спорить. — Он мягко улыбнулся, гася искру раздора. В Марке причудливо смешались кровь матери — еврейская, и отцовская — аристократа из древнего, хоть и обедневшего рода. От отца ему достался тот самый британский снобизм, та уверенность в своей правоте, что сквозила в каждом слове, — хотя по всем канонам он был евреем.
Гурово, за время моего отсутствия, трудами подполковника Долгова превратилось в настоящую укреплённую усадьбу. На смену ветхому частоколу пришли крепкие двойные ворота из дуба с железной оковкой и двухметровый забор из тёсаного соснового бруса. За ними открывался обширный, выметенный до чистоты двор с просторной конюшней, сараями и прочими службами. Главное здание усадьбы, с двумя аккуратными флигелями, смотрелось теперь не просто домом, а штабом. На воротах — пост с караульными, в небольшом холле — дежурный унтер-офицер из взвода охраны.
— Здравия желаю, ваше превосходительство! — меня встречал сам Долгов, подтянутый, с лицом загоревшем от постоянного нахождения на воздухе.— Здравствуйте, Виктор Николаевич. Смотрю, с ремонтом управились?— Практически завершили, ваше превосходительство. Остались сущие пустяки — доделать кладовые да чуланы. Ваш кабинет — полностью в готовности.
Он провёл для меня краткую, но обстоятельную экскурсию, и я остался доволен увиденным.Устроившись, наконец, в кресле своего кабинета, я осмотрелся. Мой любимый минимализм — ничего лишнего. Массивный дубовый стол, кресло, шкаф с документами, карта России на стене. Всё именно так, как я и желал.
— Разрешите, ваше превосходительство? — в кабинет, постучав, вошёл Леднёв — подтянутый, в безупречно отутюженном мундире.— Рад видеть вас в здравии, Алексей Дмитриевич, — я встретил его улыбкой.— И я несказанно рад вашему возвращению, Пётр Алексеевич.— Надеюсь, в моё отсутствие не возникало неразрешимых проблем?— Никаких, — уверенно кивнул Леднёв. — Все вопросы решались на месте. Хотел уточнить насчёт вашего адъютанта — по штату он вам положен…— Думаю, это пока преждевременно, — перебил я. — Вполне достаточно дежурного офицера. Меня сейчас больше интересует другой вопрос: кадры для нелегальной работы. В Англии. И на юге — Средняя Азия, Персия, Турция.
— Я работаю над этим направлением, Пётр Алексеевич, — Леднёв сделал осторожную паузу, — но вы сами понимаете: у меня нет доступа к закрытым фондам. Приходится действовать через старых знакомых — однокашников, ныне преподающих в Академии Генерального штаба. Он развёл руками. — Рассылать официальные циркуляры в штабы армий я не могу. Любой такой запрос покажется… в лучшем случае странным.
— Я прекрасно понимаю ваши сложности, Алексей Дмитриевич, и не требую невозможного, — кивнул я, отодвигая на столе бронзовое пресс-папье. — Пока мы находимся в стадии формирования, будем обходиться теми средствами, которые можем себе позволить без лишнего шума.
— Как раз к этому вопросу, — лицо Леднёва озарилось сдержанной, но явной гордостью, — хочу представить вам моего, так сказать, крестника. Капитан Коренев, Семён Ульянович. Офицер чрезвычайно перспективный. Умён, находчив, полиглот. Свободно говорит на всех основных тюркских наречиях, фарси, турецким.…
— Буду искренне рад познакомиться со столь одарённым офицером, — отметил я, чувствуя, как планы начинают осуществляться.
В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в проёме показалось знакомое лицо.— Командир, — тихо доложил Паша, — тут посыльной из жандармской управы.
В кабинет вошёл старший урядник в синем мундире, щёлкнул каблуками и, молча, протянул пакет. Получив кивок, так же молча развернулся и вышел.
Я вскрыл конверт. Внутри лежал краткий приказ:«Явиться завтра в два часа пополудни на совещание. Бенкендорф».
Ни объяснений, ни повода. Только время, место и имя. Знакомый почерк системы, не терпящей возражений.
Глава 30
Лондон. Кабинет министра иностранных дел, сэра Джорджа Гамильтона.
Сэр Джордж Гамильтон, граф Абердин, пригласил к себе сэра Оливера Эмерстона. Они были давними знакомыми — не друзьями, противниками, научившимися уважать силу и ум друг друга. Гамильтон знал, что Эмерстон, влиятельная фигура в стане правительственных «ястребов» и неформальный лидер оппозиции премьеру, сознательно предпочёл пост заместителя министерскому портфелю, чтобы сохранить свободу манёвра.
— Оливер, поскольку церемониться нам незачем, перейду к сути, — начал Гамильтон, когда гость удобно расположился в кресле. — Только что получил подробный доклад от Говарда Мичтона. Он в крайнем беспокойстве состоянием Майлока. Тот полностью потерял рассудок, увлёкшись этой княгиней Обол… Оболенской, — министр с трудом справился со славянской фамилией. — Все его грандиозные проекты — лишь прикрытие для вопиющей небрежности в
