на то, чтобы сместить Нессельроде с поста министра иностранных дел?
Старый граф опешил от вопроса, высказанного столь обыденно.
— Петр, а ты уверен, что это тебе по силам?
— Не мне, а нам, Дмитрий Борисович. Соберите все сведения о провалах и неудачах нашей дипломатии. Факты должны быть железными. Никаких наветов и сплетен… Хотя если сплетня подтверждена — сойдет и она. Этот человек не просто бесполезен, он вреден для империи. И, естественно, подумайте, кто сможет занять его место и достойно представлять нашу дипломатию на международной политической арене.
— Пётр, ты серьёзно намерен это сделать?
— Ещё раз повторяю не я, а мы. Понятно, дело не одного дня, но мы справимся. Работайте Дмитрий Борисович и не думайте о последствиях. Вся ответственность на мне. — Сухо закончил разговор.
Глава 29
Париж. Особняк министра иностранных дел Франции, Франсуа Гизо. Кабинет погрузился в тишину после ухода сэра Марка Линстера. Франсуа Гизо, откинувшись в кресле, оставался недвижим, его лицо было задумчиво и сурово. Очередной визит доверенного лица лорда Джорджа Гамельтона, графа Абердина, британского министра иностранных дел, не принёс ничего нового. Снова — настойчивые предложения, снова — попытки втянуть Францию в антироссийскую коалицию, которую Британия так активно собирала.
Гизо всё было ясно. Удушающее усиление России на Балканах, её неуклонное продвижение на Кавказе и в Азии бросали тень на имперские амбиции Лондона. И теперь англичане, суля победные лавры и щедрые преференции, спешно набирали союзников. Однако картина вырисовывалась неутешительная для сэра Марка. Пруссия благоразумно обещала нейтралитет. Австрия, вечно лавируя, уходила от прямых обязательств. Итальянские государства занимали невнятную позицию. Фактически, серьёзными игроками оставались лишь Франция да сама Османская империя, уже корчащаяся в тисках внутренних междусобиц и русского натиска.
Мысль о войне с Россией отзывалась во Франсуа ледяным холодом. Тень 1812 года всё ещё витала над страной. Народ помнил Великую Армию, превратившуюся в жалкие остатки на заснеженных равнинах. Но именно память о том поражении, умело направляемая британскими агентами и местными реваншистами, стала теперь козырем Линстера. — Виновница всех бед — Россия, — твердили они, заставляя забыть о великодушии императора Александра, не ставшего унижать потерпевшую поражение Францию губительной контрибуцией, и о том, как английские войска затем «компенсировали» эту умеренность, ограбив северные провинции.
Гизо внутренне содрогался. Он понимал логику реваншистов, но его, практичного политика, останавливало не чувство, а холодный расчёт. Где та гарантия сокрушительной победы? Россия — не тяжело больная Порта. Это колосс, способный затянуть любого противника в трясину затяжной кампании. И тогда Франция, истощая силы, лишь расчистит путь к гегемонии своему коварному «союзнику» — Альбиону.
Франция уже помогала Турции — деньгами, оружием, дипломатической поддержкой. Это была опасная, но выверенная игра на обострение. Однако прямое вступление в войну… Это был бы прыжок в пропасть, исход которой виделся ему в тумане, полном тревожных предзнаменований. Слово «нет», которое он так и не произнёс вслух, тяжело застряло у него в горле, превратившись в немой, но упрямый вопрос. Стоит ли ставить будущее Франции на кон в этой чужой игре?
В памяти, будто живая, всплыла фигура княгини Ливен. Её истинная роль при европейских дворах была секретом Полишинеля — тайной, которую все знали, но делали вид, что не догадываются.
— Франсуа, — голос её звучал мягко, но в глазах читалась глубокая серьёзность. — Позвольте мне вас предостеречь. Не совершайте опрометчивых шагов. В Петербурге прекрасно осведомлены о ваших… играх с англичанами. Один мой хороший знакомый выразился весьма колко: «Доверять нации торгашей и свинопасов — значит не уважать самих себя». Франция — великая страна. Не позвольте ей сорваться в пропасть войны с Россией. Прошлое забывают лишь те, у кого нет будущего.
Она сделала паузу, и её взгляд смягчился.— Я питаю к вам глубочайшее уважение, мой дорогой друг. Прошу вас — не разочаруйте меня.
С этими словами княгиня нежно поцеловала его в щёку. Очень нежно. И очень по-дружески. Всё в этом жесте говорило о давней и безусловной близости, которая не требовала лишних слов.
Сдавленный стальными тисками этих обстоятельств, Гизо напряжённо искал хоть какую-нибудь лазейку, выход из тупика. От его решения зависело невероятно много, но далеко не всё — это горькое осознание давило тяжелее любых доводов. Он был не всесилен. Его власть была подобна фантому, за которым выстраивалась стена — стена скрытой оппозиции, где «многие» уже сомкнули ряды, поджидая его малейшую ошибку.
Особняк барона Джейкоба Ротшильда.
В богато обставленном кабинете особняка барона Джейкоба Ротшильда царила гнетущая, напряжённая атмосфера. Барон, выслушав пространные и гневные тирады Мойши Вайсера — младшего брата Самуила и управляющего Лионским кредитным банком, — медленно поднял на него взгляд.
— Вас предупреждали, — тихо, но отчётливо начал барон, — что любое участие в политике со стороны вас или членов вашей семьи крайне нежелательно. Ваш племянник не просто пренебрёг этим. Он осмелился организовать покушение на российского императора. О чём вы думали, попуская ему?
Голос Ротшильда окреп, зазвучал твёрже и громче.— За свою глупостью он не только поплатился жизнью, но и бросил тень на моё имя через вашу фамилию. Ваши нынешние протесты и требования заставили сомневаться в нашей с вами лояльности Франции. Расследование, — барон сделал паузу, подчёркивая весомость сказанного, — вскрыло его связи не просто с революционерами, а с самыми радикальными ячейками. Вы полагали, это сойдёт вам с рук?
Барон откинулся в кресле, его взгляд стал ледяным.— Никому не известно, как теперь отнесётся русская жандармерия к вашему брату в России. Смерть вашего племянника — ваше частное горе. Но вы втянули в эту грязь меня. Деньги, господин Вайсер, любят тишину. И процветают лишь в ней. — Барон буквально прошипел. — Потрудитесь в кратчайшие сроки прекратить этот скандал и публично подтвердить свою абсолютную лояльность закону. Лично нанесите визит министру Гизо, принесите ему извинения. И чтобы все запомнили: эта смерть — лишь печальный частный случай. Не более.
— Да, господин барон, — выдавил окончательно раздавленный Моисей Вайсер. Он ожидал поддержки, но не такого беспощадного и болезненного удара. — Всё будет исполнено. — Прошептал он.
На ужин барон пригласил Марка Линстера, своего родственника. Связь их семей была давней и выверенной: мать Марка, Эстер Ротшильд из лондонской ветви семьи, приходилась Джейкобу троюродной сестрой. Брак её с Ричардом Линстером стал классической сделкой: Эстер, сменив веру на протестантизм, принесла мужу крупное приданое, а тот, опираясь на капиталы и связи Ротшильдов, обеспечил себе место
