был остановлен властным жестом императора.— Довольно, господа. Ваши доводя услышаны. Можете быть свободны.
В кабинете воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Император, погружённый в раздумья, молча созерцал бронзовую статуэтку Ники — богини победы.
— Если наше участие необходимо, что ж, пусть будет так, — наконец произнёс он, отрывая взгляд от изящной фигурки. — Александр Христофорович, вам надлежит определить состав эскадры, назначить командующего и — что важнее всего — полномочного представителя. Нам необходим человек с твёрдой волей и гибким умом, который сумеет сохранить наше лицо среди этой европейской толкотни.
Получив разрешение от Бенкендорфа, поехал в Петропавловскую крепость. Впечатление от этого узилища передовых умов нашего общества осталось не очень приятное. Хотя это не санаторий для поправки здоровья. Напросился на допрос Достоевского Ф.М. Следователь равнодушно кивнул.
В камеру для допросов ввели молодого человека отдалённо напоминающего Достоевского в годах на привычных портретах.
— Арестант Достоевский Ф.М., вы уже дали предварительные объяснения. Сегодня мы должны прояснить существенные противоречия. Садитесь.(Достоевский молча садится на табурет).
— Вам предъявлено обвинение в распространении преступных сочинений, оскорбительных для религии и верховной власти, а также в участии в заговоре. Признаете ли вы себя виновным?
— Ваше, ваше высокоблагородие, я признаю, что посещал пятницы у Михаила Васильевича Петрашевского. Признаю, что там велись разговоры либерального свойства, читались запрещенные письма Белинского и сочинения Фурье. Но я категорически отрицаю существование какого-либо заговора в смысле подготовляемого мятежа. Это был кружок для обмена мнениями.
— Обмена мнениями? — усмехнулся следователь. — Вы, господа, обменивались мнениями о том, как уничтожить в России крепостное право, свергнуть православную церковь и покуситься на священную особу Государя! Читали вы на одном из собраний это пасквильное письмо Белинского к Гоголю?
— Читал. Я его получил от… получил и прочел вслух. Но я читал его как литературный памятник, как выражение мнения покойного критика.
— Не уводите разговор в литературу! Вы читали текст, где осуждается Церковь, где монархия называется деспотией. Вы сочувствовали этим мыслям?
— Я читал, чтобы вызвать обсуждение. Я сам не во всем согласен с Белинским, особенно в вопросах веры…
— А в вопросах деспотии согласны? Вы говорили, что русская литература задыхается от цензуры. Вы утверждали, что крепостное право — это позор. Это ваши слова?
— Да, это мои убеждения. — тихо, но твёрдо сказал Достоевский. Я считаю, что крепостное право губит и рабов, и господ. А цензура… цензура часто мешает честному слову. Но я говорил об этом как писатель, а не как заговорщик.
— Писатель! Вы, милостивый государь, забыли, что вы поручик в отставке и дворянин. Ваш долг — служить престолу, а не рассуждать. Перейдем к делу. Говорили ли вы о необходимости тайной типографии для распространения крамолы?
— Этот разговор был… гипотетическим. Николай Александрович Спешнев, человек увлекающийся, говорил о такой возможности в будущем. Я же считал эту идею безумной и неосуществимой. Я говорил, что это верная гибель.
— Но вы знали о таких намерениях Спешнева и не донесли. Это соучастие. Вы знали, что Петрашевский собирал библиотеку запрещенных книг и что у него был список лиц, подлежащих уничтожению в случае революции?
— Библиотеку я видел. О списках… я слышал лишь туманные слухи, которые сам Петрашевский опровергал как шутку. Я не верил в реальность таких планов.
— Ваша вера или неверие нас не интересуют. Факт вашего знакомства с этими людьми и знание их мыслей — уже преступление. Скажите, что вы можете сообщить о противозаконных намерениях Николая Григорьева, Ивана Ястржембского, Алексея Плещеева?
— Я могу сообщить только то, что они, как и я, любят отечество и скорбят о его недостатках. О конкретных «противозаконных намерениях» мне ничего не известно. Мы рассуждали.
Следователь продолжил давить. — Вы упорствуете. Вы хотите разделить участь самых злостных преступников? Вам известно, что Спешнев уже сознался во многом? Что вы можете сказать о его характере?
— Спешнев — человек сильных страстей и крайних убеждений. Он производил на многих впечатление. Но повторю: я не разделял его практических замыслов, если они у него были.
— Ваша роль, Достоевский, по нашим сведениям, — роль возбудителя умов. Вы своими речами и чтениями разжигали недовольство. Вы — идеолог. Это более тяжкое преступление, чем просто слушать.
Достоевский явно стал нервничать. — Если я виновен в чем, так только в излишней горячности сердца и пылкости ума! Я хотел блага России, я ненавидел несправедливость! Но я никогда не призывал к топору. Всякая революционная кровь противна моей природе. Я верю в Бога и в Царя!
— Эти уверения запоздали. — Равнодушно заметил следователь. — Вы будете сидеть здесь, в одиночестве, и размышлять о своей «пылкости». Может быть, одиночество и страх перед законом прояснят ваш ум. На сегодня все. Прочтите протокол и подпишите.
Следователь вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Признаться честно меня разочаровали ответы Достоевского. Идеалист, романтик с неокрепшим умом и потерявшийся после ареста и не понимающий за что его арестовали. Петрашевский, тот фанатик. Сторонник и последователь Фурье. Причём слепой последователь. Разочарованный и с чувством досады я прошёл мрачными коридорами и когда уже вышел во двор меня нагнал старший унтер-офицер внутренней стражи.
— Ваше превосходительство, вас просят зайти к начальнику конвойного отдела.
— Веди унтер, — пришлось вернуться в мрачное здание где было прохладно в этот солнечный летний день.
— Здравия желаю ваше превосходительство, приветствовал мня полковник вставая из-за стола. — Отправили к вам в Гурово порученца когда узнал, что вы у нас с посещением. Согласно вашему распоряжению к нам доставлен арестованный Гаврилов Моисей из Владимирской тюрьмы. Доставить его к вам?
— Нет полковник, мне необходимо уточнить некоторые сведения. Возможно ли поместить его у вас на краткое время, скажем на три дня? Если информация ошибочна, он отправиться по этапу на каторгу.
–Да, ваше превосходительство, это возможно.
— Прекрасно, а теперь предоставьте мне комнату для допроса и приведите Гаврилова.
Меня провели в комнату я устроился за столом. Конвойный привёл арестанта. Лицо осунувшееся, худой и обросший с характерным камерный духом. Глаза живые с затаённой надеждой.
— Ну что ж, — начал я, пристально глядя на него. — Арестант Гаврилов. Будем говорить, как на духу. Изложи кратко: кто ты, откуда и каким ветром тебя занесло на эту трагическую стезю.
Он сидел, сгорбившись, пальцы нервно перебирали край арестантского халата. Голос его был глух, но внятен.
Я молча слушал. История его жизни
