Наблюдаю, как поднесённый стакан с водой останавливается в миллиметре от его рта. Он смотрит на меня. Секунда. Две. Потом продолжает пить.
— Я знаю.
Знает?
Это как? Откуда? Он хочет сказать, что знал всё это время и молчал? Но почему? Зачем?
— И?
— И всё. — Он ставит стакан на стол. — Ну что мне сказать? Тебе это нравится, так почему бы и нет. Я ждал, что ты расскажешь сама. Не хотел приходить с претензией.
Хмурюсь. Как бы логично, но... Претензией?
— Но ты ведь понимаешь, что я другая. Да? Не та Эстер, которую ты знаешь.
Он смотрит на меня. Долго. Так, как смотрят, когда уже знают ответ, но всё равно спрашивают.
— И как это?
— Как это — быть другой? — повторяю я тихо. — Это значит, что я не знаю, кто я. Что я делаю вещи, о которых не говорю тебе. Что ты делаешь вещи, о которых не говоришь мне. И мы оба притворяемся, что это нормально.
Коул молчит.
Он не спорит. Не говорит да ладно, всё нормально, ты преувеличиваешь. Просто стоит и смотрит на меня с тем самым выражением, которое я так и не научилась читать за всё время. Спокойное, закрытое, отстранённое.
— У тебя есть секреты, — говорю я. — У меня есть секреты. И мы оба решили, что так лучше. Что не надо лезть. Не надо спрашивать. Но Коул...
Голос ломается на его имени. Ненавижу это. Ненавижу, что даже сейчас, когда я пришла сюда с готовым решением, он умудряется выбивать почву из-под ног одним только молчанием. Потому что он никогда так не молчал...
— Это не близость. Это просто... сосуществование.
Он медленно опускает взгляд. Смотрит на стакан, потом снова на меня.
— Я знал, что ты так думаешь.
— И ты ничего не сделал.
— А ты?
Пауза.
Честная.
Режущая.
Нет. Я тоже ничего не сделала. Я тоже молчала, тоже не лезла, тоже делала вид, что нам хватает того, что есть. Что тепло рядом с ним — это достаточно. Что не нужно больше. И теперь мне правда больно.
— Нет, — говорю наконец. — Я тоже ничего не сделала.
Он кивает, но очень медленно.
— Тогда в чём разница?
— В том, что я пришла сюда сейчас.
Коул смотрит на меня. По-настоящему смотрит — не так, как смотрят на человека, которого хотят переспорить. Так, как смотрят на человека, которого боятся потерять и уже чувствуют, что теряют. Уже потеряли.
— Эстер.
— Не надо.
— Я ещё ничего не сказал.
— Я знаю, что ты скажешь.
— Тогда дай мне сказать. — Он делает шаг ко мне. Один, но не дойдя станавливается. — Я люблю тебя. Ты это знаешь. Возможно не так, как ты видела в кино или читала в книгах, но так как я умею. Я с детства отдавал тебе всё, что мог. Эмоции для меня такая же проблема, как и для тебя. И мне так же больно. Больно, понимаешь?
Сжимаю зубы.
Потому что да. Понимаю. И ведь знаю, как именно это происходило... Как именно он начинал любить.
— Я тоже тебя люблю, — говорю искренне. Потому что это чистая правда. — Но уже не так. Или точнее не так, как нужно любить. Точнее не так, как ты заслуживаешь.
Тишина. Такая, что слышно, как где-то за окном едет машина. Как холодильник гудит на кухне. Как он дышит — чуть глубже, чем обычно. А я снова теряюсь в мыслях, даже не могу подобрать слова. Пальцы то и дело заламываю за спиной, лишь бы спокойно дышать и говорить.
— Не так, — повторяет он.
Просто повторяет, будто пробует слово на вкус. И морщится от неприятного послевкусия.
— Да.
— Это потому что есть кто-то другой?
Я не отвечаю сразу. И этого достаточно. Но дело ведь не в ком-то. А в нас. Мы оба единственная наша проблема.
Коул не злится, не повышает голос. Просто смотрит в сторону. Туда, где окно, где серое утреннее небо, где ничего интересного нет, но смотреть на меня, видимо, сейчас тяжелее.
— Понятно.
— Коул...
— Нет, всё нормально. — Он проводит рукой по волосам. — Я не буду устраивать сцену.
— Я не думала, что будешь.
— Тогда зачем говоришь моё имя таким голосом?
Потому что мне больно. Потому что я не хочу причинять тебе боль. Потому что ты стоишь передо мной с помятой футболкой и заспанным лицом, и ты работаешь по ночам, и я не знала, и ты не говорил, и мы оба такие идиоты. Боже…
— Подожди, — говорит он вдруг. Тихо. Почти умоляет. — Просто подожди немного. Не сейчас, не сегодня. Дай мне... дай нам время.
— Коул.
— Я не прошу вернуть всё назад. Я прошу подумать.
— Я думала. Долго.
— Недостаточно.
— Достаточно для меня.
Он смотрит на меня. И я вижу — вижу, как что-то в нём принимает это. Не соглашается. Именно принимает. Через силу, через боль, через то, что он никогда не скажет вслух.
— Ты уверена.
Не вопрос.
— Да.
Он кивает. Снова один раз и снова очень медленно.
Потом отворачивается к окну, и я понимаю, что это всё. Что больше не будет слов. Что он не будет держать, не будет умолять, не будет делать ничего из того, что делают в кино. Потому что он — Коул. Потому что он именно такой.
Я беру сумку у входа.
Пальцы не слушаются. Застёжка не поддаётся с первого раза. Злюсь на себя. И очень сильно хочу плакать. Не сдерживаюсь, чувствуя, как слёзы во всю льются из глаз. Коул стоит всего на свете, даже этих слёз. Но чувствовать обязанность быть с ним только потому, что он меня спас когда-то — не хочу.
— Эстер.
Оборачиваюсь.
Он всё ещё смотрит в окно.
— Если когда-нибудь... — Он замолкает. Сглатывает. — Неважно.
— Скажи.
Долгая пауза.
— Если когда-нибудь тебе будет плохо, — говорит он наконец, — ты знаешь, где я. Ты знаешь, что я всегда тебе помогу.
Выхожу, ничего не отвечая.
Дверь за спиной. Я прислоняюсь к ней и просто стою.
Секунду.
Две.
Три.
А потом всё.
Слёзы приходят не так, как в кино — не красиво, не тихо, не одна дорожка по щеке. Они приходят как волна, как что-то, что слишком долго держали под водой и наконец отпустили. Горло сжимается так же сильно, как и грудь. Я зажимаю рот ладонью, потому что нельзя, нельзя, чтобы он слышал, нельзя, чтобы через дверь, нельзя.
Но всё же всхлипываю. Если в доме ещё держалась, то тут уже просто не могу.
Плечи трясутся.
И я ничего не могу с этим сделать.
