ещё есть шанс всё исправить.
Шанса нет. Мы оба это знаем.
— Стоп, — говорю я, аккуратно убираю его руку от сковородки. — Отойди. Дай мне.
— Я справлюсь.
— Люк.
Он смотрит на меня секунду, а потом отступает. Молча. Прислоняется к столешнице, скрещивает руки, наблюдает.
Я беру лопатку, смотрю на то, что осталось от говядины, и понимаю, что спасать уже нечего. Выключаю плиту.
— Всё, — говорю. — Пациент мёртв.
— Мне жаль.
— Говядине тоже.
Он фыркает. Я не оборачиваюсь, но слышу — и что-то внутри слегка расслабляется. Как будто отпускает.
Достаю телефон, открываю приложение доставки. Привычно, на автопилоте — рис, курица, что-нибудь простое. Протягиваю ему экран.
— Выбирай. А я пока пойду помою руки.
Выхожу быстро в ванную, чтобы привести себя в порядок пару минут. Когда возвращаюсь вижу Люка у холодильника.
— В холодильнике есть говядина. Новая.
Поднимаю взгляд.
Он стоит держит пакет с видом человека, который только что нашёл решение всех мировых проблем.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты только что сжёг первую партию.
— Это был опыт.
Смотрю на пакет. Потом на него. Потом на сковородку, которую он уже успел помыть.
— Ладно, — говорю. — Хорошо. Я помогу
Подхожу ближе, он не успеваю даже вздохнуть нормально, потому что он уже рядом, и его руки подхватывают меня под бёдра. Я лечу вверх раньше, чем успеваю возмутиться.
— Что ты….
— Всё, — говорит он удовлетворённо. — Сиди.
Я сижу. На его плечах. Попой. Как мешок с картошкой, только мешок с картошкой хотя бы не держится за его голову обеими руками.
— Люк, это безумие. Отпусти.
— Я видел в одном мультике. Там так готовили. Выглядело круто.
— В мультике???
— Очень убедительном мультике.
Смотрю вниз — на его затылок, на плиту, на чистую сковородку. Отсюда, сверху, всё выглядит немного иначе. Немного смешнее.
— Волосы мои возьми, — говорит он. — Направляй.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Секунда. Две.
Чёрт, блин, ладно. Мне интересно.
Я запускаю пальцы в его волосы. Осторожно сначала, потом увереннее. Наклоняю его голову чуть влево, к плите.
— Вот так, — говорю. — Видишь огонь?
— Вижу.
— Включай. Средний.
Он тянется, щёлкает. Пламя вспыхивает.
— Хорошо, — говорю. — Теперь мясо.
Он кладёт на сковородку и раздаётся шипение.
Молчим немного.
— Зачем ты приехал, — говорю тихо. В его затылок. — Не отнекивайся и не придумывай. Говори как есть.
Он не останавливается. Смотрит на сковородку.
— Потому что люблю тебя, — говорит просто. — И хотел проводить время вместе.
Тишина, в которую, кажется, даже мясо тише шипит.
— Вот и всё, — добавляет он. Без интонации, как будто это очевидно. Как будто это не требует объяснений, потому что и правда не требует.
Смотрю на его затылок. На то, как мои пальцы лежат в его волосах.
— Мясо переверни, — говорю наконец.
— Рано ещё.
— Люк.
— Эстер. Я знаю, когда переворачивать.
— Напомню тебе, ты только что сжёг первую партию!
Наклоняю его голову обратно к сковородке. Он готовит — неловко, старательно, но совершенно серьёзно.
Говядина шипит.
Это хороший знак — Люк сказал именно это, с таким видом, будто только что открыл закон физики.
— Шипит — значит, нормально, — повторяет он, на всякий случай.
— Я слышала тебя все те разы, необязательно так часто говорить об этом.
Громко смеюсь. Гладя непроизвольно его по голове.
— Просто говорю потому что хочу.
— Ты уже три раза сказал.
Он молчит. Потом:
— Шипит хорошо.
Смеюсь громче. Он доволен собой так, что это почти невыносимо.
Я сижу у него на плечах и смотрю сверху вниз на сковородку, и это, честно говоря, лучший обзор, который у меня когда-либо был на процесс готовки. Видно всё. Включая то, что он держит лопатку не той стороной.
— Переверни её.
— Уже переворачивал же только что.
— Лопатку, Люк. Ты держишь её вверх ногами.
Пауза, в которую он смотрит на лопатку.
— Она симметричная.
— Она не симметричная.
— Ну, почти.
— Переверни.
Он переворачивает. Молча. С достоинством человека, который не ошибся, просто решил сделать иначе. Мясо начинает пахнуть нормально — не горелым, не сырым, а именно так, как должно пахнуть что-то, что скоро можно будет есть. Я слегка наклоняюсь вперёд, проверяю, и он тут же перехватывает мои ноги крепче.
— Не падай.
— Я не падаю.
— Ты наклонилась.
— Я смотрела просто, истеричка.
— Смотри вертикально, огонёк.
Его пальцы лежат у меня на щиколотках, и он медленно проводит большим пальцем по косточке. Туда. Обратно.
И вот тут.
Мурашки идут от щиколотки вверх по голени, и я почти не успеваю понять, что это вообще было. Просто большой палец. Просто косточка. Просто — туда и обратно.
Но что-то сжимается где-то внутри, тепло и немного неловко, и я смотрю вниз на его руку и думаю: стоп. Но лишь думаю, рот так и не открываю.
Снова — по косточке, медленно, рассеянно, — и мурашки снова, и я почти забываю выдохнуть.
Это просто рука. Просто щиколотка. Это ничего не значит.
Значит.
— Ты боишься, что я упаду.
— Нет, я же тебя держу.
— Люк.
— Эстер.
Он меня придерживает большим пальцем. По косточке. Туда-обратно.
Я смотрю в потолок на секунду и чувствую, как по спине снова расходится это тепло, медленное, как будто кто-то убавил громкость у всего остального.
Шум сковородки. Запах мяса. Его ладони, тёплые и тяжёлые, на моих ногах.
Мне нравится. Нравится сидеть здесь, нравится его затылок прямо передо мной, нравится этот большой палец, который движется как будто сам по себе, и нравится, что он крепко держит.
— Ты крепко придерживаешь.
Молчание.
Потом отвечает тихо, почти себе под нос:
— И так будет всегда.
Мурашки… и я кусаю щеку изнутри, чтобы не улыбаться слишком широко.
— Мясо, — говорит он наконец. — Смотри за мясом.
Смотрю за мясом.
Его большой палец всё ещё движется — туда, обратно…
Мясо, кстати, почти готово.
Но теперь я почти не думаю о мясе.
Глава 49
Кручу нашу совместную фотографию в руках, напоминая себе, что он однажды уже уходил. Что же мешает ему уйти сейчас? Но обиды нет. Злости — тоже. После сегодняшнего вечера, такого тёплого и почти невозможного, моя память даёт короткое замыкание, как у золотой рыбки, и всё просто растворяется — без следа, без боли, без слов.
Я убрала все фотографии из комнаты. Каждую, где был хоть краешек его лица, хоть намёк на него. Убрала с полок, со стен, с подоконника. Но убрать с глаз — не значит убрать из жизни. Альбом всё это время лежал под кроватью, притаившись в темноте, и вот теперь он у меня в руках, тяжёлый, как всё то, что я так и
