class="p1">В любой момент Антуан может открыть дверь своей комнаты.
Любой отец извинился бы или убежал.
А ты стоишь здесь, оценивая меня.
Не сдерживайся, Ришар, только не сдерживайся, я даже отодвину простыню ещё шире, чтобы ты мог лучше меня осмотреть. Чтобы ты не упустил ничего из того, что тебе никогда не принадлежит.
Мои полные груди, едва прикрытые ягодицы, выбритая интимная зона.
Если ты ничего не скажешь, если я повернусь и открою дверь в комнату Антуана, если я исчезну, а ты не произнесешь ни слова, — тогда наш молчаливый договор, заключенный взглядами, будет скреплен.
Ничего не говорить, дать волю желанию — это уже переступить черту запретного.
Ты будешь думать, что покоряешь меня, но на самом деле это я буду держать тебя в своих руках.
И в тот момент, когда я захочу, я их сомкну. Чтобы лучше раздавить тебя.
* * *
Я вхожу в комнату Антуана. Он по-прежнему голый, лежит на матрасе без простыни, наша смятая одежда валяется у изножья кровати.
— Ну, что это было?
— Твой отец!
Мне кажется, что глаза Антуана вот-вот вылезут из орбит.
— Мой… Мой отец? И… он тебя видел?
— Нет. Не волнуйся. Когда я вышла, он уже ушел.
Панический страх сменяется улыбкой маленького мальчика, облегчённого тем, что ему удалось избежать худшего.
— Иди сюда. Иди сюда, Элиза. Поцелуй меня.
Прости меня, Антуан. Прости меня.
31
Нина
В конце ноября на Францию внезапно обрушилась волна холода. Сухой и ледяной холод. Холод в 6 баллов, как ты говоришь, Нина, а то и в 7 или 8! Ты стоишь на набережной Руана, рядом с портовыми силосами, такими же высокими и бетонными, как жилой блок, только без окон. Ветер дует порывами, ты пытаешься укрыться как можно лучше за ангарами.
Демонстранты пересекают Сену над тобой и направляются к префектуре. На мосту Гийома-Завоевателя все поют в унисон. Колонна кажется тебе бесконечной. Студенты Руана шли первыми, все профессиональные союзы и профсоюзы позволили нам возглавить колонну — как символ того, что именно мы были пионерами, начавшими «осеннюю революцию.
Наш час славы, навеки!
Я была там, вместе с Антуаном.
Ты помахала мне кончиками варежек, когда я проходила над тобой. Я пыталась убедить тебя присоединиться к нам, Нина, я пыталась объяснить тебе: бедственное положение университетов, план Жюппе, о том, что социальное обеспечение и пенсии находятся под угрозой, о межпрофессиональном забастовочном дне, о миллионах французов на улицах, а ты просто рассмеялась мне в лицо.
— Хватит, Фолетт! Ты не больше интересуешься политикой, чем я! Это просто роль, чтобы твой Антуан проявил к тебе интерес. Будь осторожна, Фолетт, береги себя.
Ты права, Нина, ты права во всём. Это роль, которую я играю. Но роль хорошая, правда? Эта парализованная Франция, эти миллионы французов, марширующих по улицам, когда на улице не больше трех градусов?
Я уже далеко, на правом берегу, на площади Кошоаз, едва четверть демонстрантов дошла до моста, когда Жо выходит из силоса. Как всегда, ты мне всё рассказала, Нина. Он уже несколько месяцев работает докером на зерновом терминале. Как только он выходит вперед, десятки голубей, которые клевали зерна пшеницы, упавшие между брусчаткой причала, взмывают в воздух. Жоселин бросает длинный взгляд, как бы пробегая взглядом по колонне, задерживая взгляд на оранжевых флагах CFDT, смешанных с ярко-красными флагами CGT, и бормочет сквозь зубы.
— Поверь, этих на мосту долго не удержишь!
Ты выглядишь удивлённой.
— Ты интересуешься политикой, Джо?
— Политика — плевать. Но я довольно горжусь тем, что ещё столько людей хотят бороться. А я уже не могу.
Все вместе! Все вместе! — кричит промерзшая толпа.
— Так гордись же, Джо! Твоя Фолетт — одна из этих людей. И в первом ряду, вместе со студентами.
Это вызывает у Джо лишь грустную улыбку. Он протягивает тебе бумажный пакет.
— На, я принес круассаны. У меня была ночная смена в полночь, так что я всю ночь ничего не ел. Бери, я могу поделиться.
Ты берешь один кончиком варежки. Джо с аппетитом откусывает кусок, а потом, выплевывая крошки, спрашивает тебя:
— Как прошел день рождения Фолетт? Она хорошо устроилась? Ей… ей понравилась моя русалка?
— Хочешь, чтобы я ответила честно, Джо?
— Нет, не слишком.
— Ну, тогда я всё равно скажу. Фолетт не захотела твой подарок. Твоя «Русалочка» закончила с отрезанной головой. Прости. Я тоже думала, что Фолетт со временем успокоится, забудет, но нет… Хотя сегодня она и делает всё, чтобы скрыть это от меня, держать меня на расстоянии, она как никогда одержима местью. Она разыскала сына Видама и кружит вокруг него, как богомол. Если бы ты только видел, с какой любовью смотрит на неё этот большой кудрявый кретин! Она также нашла последнего свидетеля, но больше ничего не захотела мне рассказывать, кроме того, что он всё подтверждает. Ты действительно был на мостике в тот вечер в компании парня в чёрной кофте…
Жоселин не отвечает сразу.
Ты подробно описала мне каждое его движение, Нина. У тебя нет от меня никаких секретов. Ты показала мне, как морщится лоб моего отца, словно он пытается вызвать цунами в своём уме и вытащить воспоминания из самых глубин бездны. Ты показала мне, как он сжимал губы так, будто собирался проглотить половину волосков своей бороды, и как его глаза пытались не обращать внимания на окружающий пейзаж — уродливые, холодные, бетонные набережные, полная противоположность тем, что на противоположном берегу, на правом берегу, — совершенно новые после прохождения парусников «Армады Свободы.
— Прости, Нина, я не помню этого парня. Помню только, что Мая уже упала, когда я прибежал. А потом прибыли спасатели. А что было между тем — я не знаю, я уже не помню, не могу сказать тебе, прошло ли три минуты или полчаса…
— Четверть часа, Джо. Всего-то четверть часа. Было бы хорошо, если бы ты вспомнил! Было бы хорошо, если бы у тебя было что рассказать Фолетт, чтобы она перестала строить домыслы.
— Но я же тебе говорю, что…
— Так придумай ей что-нибудь. Что угодно. Раз мы никогда не узнаем правду, то почему бы не придумать такую, которая нанесет как можно меньше вреда.
Джо дует на ладони, берет еще один круассан — ты же не притронулась к своему, Нина —, затем смотрит на шумное шествие демонстрантов, а
