этой неизвестной сладости захлестнуть меня, я занималась любовью только один раз, на Лугу, с проезжим парнем, которого не любила, чтобы избавиться от этого первого раза, чтобы не отдать его тебе. Моя шерстяная кожа скользит по моим бедрам, скатывается комочком на лодыжки, кружится где-то по комнате, твои губы снова нашли мои губы, твои руки не решаются проникнуть под мою кружевную одежду.
Мой мозг должен собраться с мыслями, я должна спасти то, что можно спасти, дело срочное, я должна разделить всё на два герметичных отсека. В один из них поместить мою месть, мою ненависть к Видамам, мою судьбу, мой замысел — всё то, что делает меня женщиной, которая не привяжется ни к чему и ни к кому.
И как только эта половина моего мозга заперта на замок
Поцеловать тебя.
Ты удивлён моей внезапной смелостью.
Моё платье взмывает над головой, твоя рубашка развевается, а потом падает на пол. В твоей комнате снова беспорядок. Ты швыряешь свои штаны послушного мальчика и оба носка.
Ты смотришь на меня в оцепенении, как мальчик-подросток перед своим первым бикини.
Наверное, в твоих глазах я не кажусь красивой.
Ты произносишь неслышные, невыразимые слова, глупости, продиктованные порывами тела, а не сердца.
Я не должна их слушать, а те, что всё же доходят до меня, те, что рифмуются со словом люблю, — их я тоже должна бросить в мешок, который в конце концов утонет в Сене.
Ты говоришь и одновременно пожираешь меня, ты ласкаешь меня и одновременно расстегиваешь, ты довольно ловкий для неопытного, всё твоё тело опирается на меня, ты довольно жёсткий для застенчивого.
Я не должна поддаваться головокружению, я не должна скатиться в пустоту.
И все же я приглашаю тебя, я молюсь, чтобы все поскорее закончилось. Ни один Бог меня не слышит. Ты довольно вынослив для новичка.
И когда, наконец, ты позволяешь своему желанию взорваться во мне, словно пораженный током любви, ты опускаешь голову на мою грудь и плачешь.
Я не должна позволить этой сладкой эйфории овладеть мной, я не должна терять пальцы в шелке твоих вьющихся волос, я не должна прикоснуться губами к твоей влажной коже, я не должна хотеть повторить это, я не должна привязываться, я не должна…
Мои руки умудряются схватить книгу с тумбочки. Я сбрасываю девять других, сложенных на ней, но хватаю ту, у которой корешок красно-золотой. Шум даже не заставляет тебя вздрогнуть. Ты мягко поворачиваешься, прижимаешь щеку к моей шее, подбородок — на мой живот, откуда открывается полный вид на мою грудь, а рука, словно лук, лежит на моем животе.
— Это так странно, — говорю я. — В детстве у меня была такая же.
— Я тебя люблю!
Я улыбаюсь.
— Я серьезно. Точно такая же. Сказки Андерсена. Издание 1949 года. А ты знаешь, откуда у тебя твоя?
Ты целуешь нижнюю часть моей шеи, а твоя рука играет «Четыре сезона.
— Не знаю, она у меня всегда была…
В очередной раз это совпадение кажется мне невозможным. Эту книгу мне подарила бабушка. Почему ты получил такую же, в том же возрасте, что и я? В очередной раз ты переворачиваешь мои представления.
— Из всех историй какая тебе нравится больше всего?
Это ловушка? Мне рассказать о Мальчике-спальчике и Мае, королеве летающих существ? Или о Гадком утёнке? О Русалочке? О Девочке со спичками? О Принцессе на горошине? Об Элизе и диких лебедях?
— А мне, — говоришь ты, видя, как я колеблюсь, — нравится «Храбрый оловянный солдатик.
Ты целуешь один из моих сосков.
— Тебе не кажется, что они похожи на нас? Одноногий солдат влюбляется в танцовщицу, которая балансирует на одной ноге. Он думает, что у неё такой же недостаток, как у него, и убеждает себя, что она станет идеальной женой. Он и не подозревает, что она еще совершеннее, чем он думает.
Ты целуешь мой второй сосок. Я должна что-то ответить, быстро. Иначе все мои решения, спрятанные в запертом на замок сундуке моих мыслей, вырвутся наружу.
— Ты действительно хочешь, чтобы мы закончили как они?
— Сгореть вместе в дровяной печи. Чтобы от нас остались лишь блестка и свинцовое сердце? Почему бы и нет?
Почему бы и нет, действительно… Но ты ошибаешься, Антуан, это ты — танцовщица, а я — бесстрашный солдат со свинцовым сердцем! Мне нужно сейчас одеться. Мне нужно придумать, как будет развиваться мой план дальше. Мне нужно найти другие улики, раз Видам избавился от чёрной «Вольво. - Мне нужно…
Я слышу шаги в коридоре.
А ты нет, слишком погружённый в свои мысли, слишком сосредоточенный на оттачивании своих поцелуев, на совершенствовании своих прикосновений.
Я выпрямляюсь. Кто-то идёт по ту сторону двери.
— Что ты делаешь?
Я выпрыгиваю из постели, совершенно обнажённая. Мои ступни чуть слишком громко стучат по паркету.
— Подожди меня, Антуан. Я сейчас вернусь.
— Куда ты идёшь?
Я не отвечаю тебе, а просто тяну за простыню и укутываюсь в неё. Поворачиваю ручку, выхожу и закрываю за собой дверь.
30
Видам
Ты здесь.
Ты только что пришел. Стоишь наверху лестницы. Ты всего в двадцати метрах от меня.
Ты высокий, красивый мужчина. Что тут сказать, Ришар, у тебя есть все.
Ты смотришь на меня, удивленный, и я сразу понимаю, что ты меня не узнал, что не сопоставил эту почти обнаженную девушку, семилетней девочкой в детской кроватке, и тринадцатилетней девочкой, с которой ты не осмелился встретиться.
Я застала тебя врасплох, не дала тебе времени сориентироваться. Только столько, чтобы понять, что девушка перед тобой вышла из комнаты твоего сына, что она только что занималась с ним любовью. Что она красива, и что любовь делает её ещё красивее. Что ты, без сомнения, смог бы сделать её ещё красивее — ведь ты гораздо лучше разбираешься в женщинах, чем твой сын.
Я впиваюсь взглядом в твои глаза.
Двенадцать лет я ждала встречи с тобой, Ричард. При любых других обстоятельствах преимущество было бы за тобой, но не в этом случае.
Я угадываю каждую твою мысль.
Кстати, они отчаянно банальны и сосредоточены на том, что я неуклюже пытаюсь скрыть за слишком большой, развевающейся, почти прозрачной тканью.
Я угадываю в твоем взгляде сначала удивление, а затем очень быстро — вожделение. Нарастающий гнев, гнусную ревность к тому, что именно твой сын покорил меня.
Мы оба молчим.
