class="p1">— Перед публикацией в газете о его гибели. Он пришел ко мне с каким-то шахматным этюдом, попросил решить его. Сказал, что в этом этюде — его судьба. Что он имел в виду, я до сих пор не ведаю. Знаете, Вадим, я бы все отдал, чтобы снова свидеться с ним. Таких людей надо беречь, их неземной разум способен влиять на дальнейшее развитие человечества которое, как это не печально, движется к своему закату.
— Колымей верил в Бога?
— Да, конечно, но не так, как предписывает Ветхий Завет, тем не менее в его вере была некая завершенность. Его Бог — Абсолютный Дух, материализованный во Вселенной.
— А как он относился к религии?
— Как это не парадоксально звучит, чем сильнее в нем крепла вера в Бога, тем критичнее он относился к религии. Я бы сказал так: он был зол на религию за многие ее грехи. Для него самое чудовищное — фанатизм верующих, их слепое поклонение апостолам церкви. Почти все религии проповедуют повиновение всему божественному, то есть тому, чем заполнено болезненное воображение служителей культа. У них — все от Бога. Этот принцип толкает многих к бездействию, провозглашает невежество. Религия утверждает: раз у нас такое государственное устройство, значит так угодно Богу. При этом почти умалчивается, что именно Бог наделил человека РАЗУМОМ и дал ему простор для творчества.
Практика многих веков, кажется, ничему не научила человека, и он, благодаря пустым проповедям, обречен на созерцание, а не на активное воздействие на действительность. По этому принципу живут только животные, человеку же дано право влиять на процессы, корректировать и визировать их. Если бы все религии вооружились именно этим принципом, мир людей не замедлил бы преобразиться. Бог един, но религиозные фанаты продолжают делить его между собой, отстаивая свою правоту, не желая объединиться и направить все свои усилия на процветание Общества. Одними призывами к добру добра не добьешься. Значит и религия должна быть единой, планетарной, а не национальной привилегией какой-то общности людей…
Муратов посмотрел на часы.
— Рад бы с вами и дальше пообщаться, — сказал он, — но, к сожалению, пора собираться: меня ждут студенты.
— Вы продолжаете преподавать?
— Да, только не в университете. Я возглавляю общество по аномальным явлениям и парапсихологии, основанное Колымеем — этим непризнанным научным гением. Интерес к беседам и опытам у студентов велик. Раз в неделю я собираю их в клубе текстильной фабрики, где провожу как теоретические, так и практические занятия. Если пожелаете, то приходите в следующую пятницу — у нас опытные занятия на тему «Жизнь после жизни». Там мы сможем продолжить разговор.
— Обязательно приду, — пообещал Вадим.
— И еще. — Профессор положил свою ладонь на плечо следователя. — Рад, что вы решили выйти на след Колымея. В этом деле можете полагаться на меня. Если пожелаете, могу предложить в подмогу двух-трех студентов — наиболее подходящих. Они все называют себя колымейцами.
Удовлетворенный воспоминаниями о Колымее и твердым желанием следователя продолжить поиски чародея, Муратов проводил Вадима до двери.
45
Игнат застал Колымея в его комнате. Тот выглядел довольно усталым, даже жалким.
— Может быть, друг мой, спустимся с небес на нашу грешную землю и поговорим начистоту?
— О чем ты? — спросил чародей как-то глухо, абсолютно бесцветным голосом.
— Я все знаю.
— Что — все?
— Не надо притворяться, — раздраженно бросил Игнат. — Хотя бы сейчас, когда мне все известно, не надо лавировать и лицемерить. Выкладывай все, как на духу.
И Игнат поведал о своем ночном видении.
— А подсматривать нехорошо, — угрюмо проворчал Колымей. — Но это не то, о чем ты подумал.
— Вот и наберись смелости и дай честный ответ.
Колымей, не отрываясь, смотрел на друга, словно обдумывая свое положение, но не мог найти нужных слов.
— Я жду, друг мой, — настаивал Игнат.
Колымей, казалось, снова пропустил вопрос мимо ушей, его лоб прорезала глубокая морщина. Откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки, он с озабоченным видом пробормотал:
— Одинока она…
— Какую чушь ты несешь! — оборвал Игнат. — Одинока… Нет и нет! Она живет в мире, который ты для нее придумал, ее состояние и поведение навеяно гипнотизмом, поэтому не желает возвращаться в реальность.
— Не суди меня строго, — взмолился Колымей.
— Буду, — усиливал натиск Игнат, видя, что тот вот-вот раскроется. — Ты своим колдовством отключил ее мозг от реального мира, от всего, что окружает нормальных людей, влил в ее сердце любовь к затворничеству, к самосозерцанию, поселил ее в иллюзорную среду и возвел перед ней воздушные замки. Каждый дух, которым ты так умело манипулируешь, обладает своей логикой мышления, своей гармонией. У Кассандры эта гармония нарушена, какая-то часть ее мозга функционирует лишь ограниченно.
— Хватит! — возвысил голос Колымей, и его лицо запылало гневом. — Ты заставляешь меня открыться, а я этого не хочу.
— Должен! Ты так много говоришь о добродетели, а на деле… На деле — правда встала между, нами. А на нее, как на солнце, смотреть трудно, но надо.
Колымей попросил его замолчать. Потом долго собирался с мыслями, заглушая в себе взбунтовавшиеся чувства стыда и уязвленного самолюбия.
— Ну, хорошо, — он поднял уставшие глаза. — Ты прав. Иногда мы делаем то, что претит нашему разуму, совести… Возможно, во мне пробудился природный эгоизм. Я не хотел терять Кассандру, хотя был близок к этому, но ничего другого придумать не мог. Ты можешь называть меня злодеем, лицемером, дьяволом и прочими обидными словами… Думаю, ты догадывался, что Кассандра мне вовсе не родная дочь, хотя и молчал. Перед тем, как поселиться здесь, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку по имени Нина с рыжевато-каштановыми кудряшками и застенчивым взглядом, удочерил ее…
Теперь Колымей сидел, упершись локтями в стол, борясь со своим позором — это чувство трепыхалось в глубине его существа. Сердце билось глухо и неровно. Он знал, что грехопадение на Земле начинается тогда, когда дух и плоть сплетаются меж собой. И человек уже не в силах противостоять искушениям. Только сильная воля может воспротивиться этому. Только сильный дух, воплощенный в мудрость, способен подчинить телесную оболочку воле и управлять ею. Таких называют святыми. Их — единицы. Колымей не относил себя к их числу.
— Да, друг мой, с помощью гипноза я стер память девочки, обучил ее хорошим манерам, рисованию, чтобы она не прозябала на болотах в тоске, дал ей новое имя.
— А по документам?
— Какой-то старый нотариус, видимо пройдоха из пройдох, завидев в моих руках пачку банкнот, согласился оформить метрики по моему усмотрению. Так что по документам она моя дочь и звать ее Кассандрой.
— Для
