в жутком упадке и летосчисления не вёл. Записывать лета стали позже. Вроде как век спустя.
— Лучезар говорил, что гробы древних упырей, в которых они спят, о многом рассказывают. Да и сами древние. Надо только знать, как с пробуждёнными говорить, — проскрипел Кощей.
— А Апанаська, — вернулся к прежней теме Сила, — вообще налетел в другом Районе. И приклеился, будто мы ему родные что ли. А как прогонишь дебильное дитя? Никак. В общем, госпожа Беляночка… — и осёкся. Ох как не хорошо замужнюю красавицу, да ещё как четыре часа назад знакомую, называть уменьшительно-ласкательным именем. Однако Беляна на это не обратила никакого внимания. Видно Сила был не первый, и конечно же, не последний, кто посмел так к ней обратиться. — Буду тебе признателен, ежели узнаешь, кто Ворона и откуда, ну и Апанаська тоже.
— Ну узнать откуда навряд ли, — пожала она коротко плечами, а затем с прищуром глянула на Скомороха. — А разве мрачные колдуны не могут заглядывать в память вампирят?
— Краски специальной нет, — ответил Кощей, слегка приподнимая брови, будто говоря, что растрачиваться на незнакомых детишек не намерен. — И кистей. Специальное всё нужно. Рисовать долго. Потом ворожбу делать. Память других, она не твоя. Это в свою можно залезть с разбегу, а в чужую надо тщательно. Не дай господь, в которого я не верую, ещё дебильнее станут. С меня потом и спросят.
— Хорошо, — фыркнула Беляна. — Чем смогу, тем помогу. Но не обещаю. Если всё, тогда идите отдыхайте, а я пока бумагами займусь. Завтра утром подойдёте, подпишите всё. А и кстати, — остановила их Беляна, когда Скоморох и Медведь уже приподняли пятые точки от мягких седалищ. Она отодвинула верхний ящик стола, вытянула оттуда два кисета. Звякнули медяки и серебряные рубли. Медведь отличал этот звон, как впрочем и другие. — Это ваша награда за Жбана. У нас уже шесть лет ведётся на него охота. Как-никак вы уничтожили его банду и потрепали так, что никакого труда его скрутить не составило. Однако, — Беляна потянула мешочек с серебряными рублями назад. Кинула его в тот самый ящик, откуда достала. — Это я у вас изымаю, в уплату ремонта Древнего Моста, реликвии, которую вы имели наглость повредить.
— Ну не только ж мы. И не мы вовсе, — начал оправдываться Скоморох. — Это Жбан и его дружки там всковырнули пласты. Мы действовали аккуратно…
— Со Жбана Сундука ещё изымем, оттого с вас только два десятка серебряных рублей, — хмыкнула Чаровница, показав острый клычок. Медведь не размыкая губ тихо, утробно рыкнул. Что ж, иметь полный кисет медяков, тоже было не плохо, учитывая всю степень того писца, что с ними случился за последние дни. И учитывая то, что неожиданно их карманы потяжелели. — Забирайте медяки, и я составлю рапорт о том, что вы уплатили штраф и чтобы с вас больше по этому делу спроса не было. Как на это смотрите?
— Хорошо смотрим, — отозвался Медведь и забрал пузатый, красный кисет. Рублей сто, не меньше.
— Ну, тогда до завтра, — сказал Беляна, поднимаясь на ноги.
— До завтра, уважаемая Беляна, — чуть склонил голову Сила, поклонился и Кощей, бросив взгляд на её молочные груди, прежде чем развернуться и направиться следом за Медведем.
— Ух и хороша, Беляночка, — зашептал Кощей, терпевший всё то время, пока стражник Оконца указывал им дорогу до свободных комнат, при этом щурился в лучах дневного солнца. Когда они прошли двор и вошли в казарму, свернув прямо к лестнице, тогда-то Скоморох и заговорил. — Такая красивая, — показал он грудь упырицы, и конечно же, промахнулся с размером, но лишь в большую сторону. — Такая молочная. Я бы утоп в этом молоке с огромным удовольствием, забылся бы и знать бы не знал, какой на дворе день и что там твориться на границе Славорусии нашей великой.
— Хороша, — решил поддержать брата Сила, при этом морду такую состряпал, будто про кисляк какой говорил. Не хотел он обсуждать прелести Чаровницы, да вот язык за зубами сдержать не удалось. За спиной топали молча Ворона и Апанас, большими глазами смотрели по сторонам, но не упускали ни одного слова.
— А губки какие. Небось, слаще малины. А глазоньки. Да так посмотрела на меня, я аж чуть из штанов не выпрыгнул. Зашевелилось у меня всё, брат Медведь, всё, что может шевелиться у мужчины, когда на него смотрит такая божественная красота… — вещал жарким шёпотом Кощей.
— Ну хватит, — буркнул Сила, смущаясь, и Кощей, вздохнув удручённо, замолчал. — Не трави душу. И сердце не рви, брат Кощей.
Скоморох тихонько завыл, играючись, а затем сказал:
— Сегодня же сложу об ней балладу. Такая красота… — со вздохом повторил он, не зная, какими ещё словами описать Беляночку.
— Замужняя, — пригвоздил Медведь, и Кощей, покривившись, с ним согласился.
Оказавшись на третьем этаже на узком лестничном пролёте, они толкнули дверь, что вела в длинный коридор и переступили невысокий порог. Денщик, сидевший на табурете и листавший большой справочник и что-то записывавший в тетрадь, сразу же указал им на двери, что находились в конце не длинного коридора. Затем ткнул на дверь, за которой был туалет, а рядом ванная. Монотонно забубнил что с восьми утра до девяти вечера работает столовая, перелистнул, не спеша, лист справочника и продолжил вчитываться в иностранные слова. Сила распознал монгольский.
Вечером, после сытого ужина, Скоморох принялся латать свой драгоценный тулуп. Изнутри он был отделан овчинной шерстью, а внешняя сторона из дублёной, мягкой кожи. Поверх кожи были нашиты яркие лоскутки. Кощей сам чинил свой тулуп. В сумке у него всегда была коробочка с прочными, капроновыми нитками, несколько больших, толстых игл с продолговатым ушком. Ножнички — маленькие и побольше. Напёрсток, булавки. Кусочек мыла, баночка с жиром и масляная ручка. Она имела широкий стерженёк и заправлялась любым растительным маслом. Обычно грамм двести Кощей хранил в специальной бутылочке, что лежала тут же, замотанная в тряпицу. Сверху масляной ручки был клапанок, на который принято было нажимать пальцем, чтобы выпустить из стержня каплю масла. В другой коробочке у него хранились яркие и разного размера лоскутки и тряпицы. Их ему отдавала за поцелуи и ласку Танька Тканщица. Беря в руки ножнички, Скоморох аккуратно распарывал нитки, убирал грязный или же рваный, уже непригодный лоскуток. Затем заправлял в иглу нить, прочерчивал мылком линию и пришивал новый тканевый клочок. Всё это Кощей делал медленно, тщательно и осторожно, дабы не повредить любимую одежду. Отнимало это много времени, потому в такие моменты Кощей никуда не торопился.
— Что думаешь о Красавчике? — вдруг спросил Скоморох.
— А что я о
