говорит, скупают его хорошо. Да ещё в Европиане счас на них мода. Туда кое-что уходит.
На том и закончился разговор об стрелковом оружии. Правда Ворона и Апанас не преминули сунуть в несколько ящиков свои носы, на этот раз обошлось без шума и ссоры.
— Вот что хотел показать, — Кузнец подошёл к длинному и широкому верстаку. Медведь огляделся. Зона тут была рабочая: большой и малый горн, наковальни разных размеров, молоты, дышащая жаром печь, кипящее масло, горячий чан с водой. Тут было жарко и Сила расстегнул тулуп, захотелось скинуть одежду. — Смотри, — через некоторое время сказал Авдей, сунувшись в навесной шкаф и выудив оттуда мешок, в котором было что-то тяжёлое и металлическое. Вывалил на деревянный верстак и отошёл в сторону, указывая. — Года три назад у одного дурака отобрали. Ходил тут по Костяку, бил стекло, думал, что даже если с рунами ворожбеными, так отколупают хотя бы осколочек. Ан нет… Слушай, Медведь, а ведь парни Беляны сказали, что ты кусок-то своими когтями от костяка отрезал-то, — вдруг поменял тему Кузнец.
— Не помню того, — буркнул Медведь. Он и правда не помнил. В какой-то момент совсем перестал соображать. Махал лапами, бил Жбана, хотел окончательно снести ему голову, чтобы больше не портил своим существованием ни воздух в этом мире, ни сам мир.
— Было дело, было, — сказал Кощей, хлюпая носом. Присел на табурет рядом с печью. Сила тем временем подошёл к верстаку, к которому уже подпрыгнули Апанас и Ворона. У Вороны глаза загорелись жёлтым. — Махнул своей лапищей и отсёк кусок. У меня челюсть от этого вниз упала. Даже удар от колдунишки пропустил, — продолжал тем временем Скоморох.
— Не режущее то стекло, лишь плавится, сука такая. Сколь было тех, кто пытался его резать. Безуспешно, — отвечал Авдей, а Сила рассматривал два серебряных куска поблескивающих в тусклом свете настольной лампы. На округлых сторонах блестели кресты и руны. — А ты, Медведь, взял и откромсал. Это ж как понимать? Да и как вообще такое могло произойти?
— Не знаю того, — буркнул Сила, хмуря брови. А потом спросил, ткнув в серебряные куски. — Кастеты что ли?
Не дожидаясь ответа взял один в руки, повертел его.
— Ага. Они самые. Прочные, но не удобные. Я их попытался переделать, но на мою руку так и оказались большими. Другим предложил, но парни отказались брать. Нашим мужикам такое вроде как не за надобностью.
— А этот верующий что ли был? — удивился Медведь, примеряя кастет и понимая, что тот хорошо сел на руку и даже, несмотря на то, что тяжёлый, не утяжелял кисть.
— Ну наверное. А мож думал, что если крест или знак какого бога на металл нанесёт, так и стекло сломает. Ага. Так тебе оно и сломалось. А, вот сюда ещё нажми, — и Авдей ткнул на кнопку с боку. Сила нажал, и кастет выпустил шипы. Кузнец рассмеялся, Могильщик фыркнул.
— Ну и папуас какой-то вам достался, — хрюкнул Скоморох, вставая и подходя к верстаку, чтобы взять второй и покрутить его в руке, рассматривая со всех сторон.
— Оружие так себе, — Авдей коротко пожал плечами. — Но может пригодится. Не, я не уговариваю, хочешь бери, хочешь нет. Но смотрю на твою лапищу лёг хорошо.
— Давай, заберу, — сказал, наконец, Сила. Хотя зачем они ему?
— Тут ещё перчатки есть. Я их постирал, немного подрал, чтоб мягче были. Видно переживал горе-стеклорез что рученьки разобьёт, — посмеивался Авдей, засовывая кастеты обратно в мешок.
— А ножи есть? — вопросил Скоморох.
У хорошего Кузнеца всё равно был запах хорошего металла. Так вот Кощей себе и выторговал хороший кинжал, любо дорого на него смотреть было, да и в руках держать. А уж метать и орудовать им и подавно. И кажется: зачем колдуну оружие? Да вот затем, зачем и другим, чтобы резать врага. Правда Скоморох не остался в долгу и уплатил Авдею серебреный рубль, хотя тот всячески отказывался.
— Мы когда ушли на землю, продали все мечи и ножи, — сказал Кощей. — Зачем они мирному человеку? Впрочем, всякое бывает. Однако же… А тут дорога позвала.
— К богу что ль идёте?
— Не обессудь, говорить не будем.
Тогда Авдей достал из-под верстака затянутые в тряпки мечи. Три штуки. И несмотря на то, что Медведь совал ему медяки, Авдей так и не взял.
— Я ж только конфискатом заведую, ну и иногда пацанам правлю оружие, — смутился, однако, Кузнец. — Работа такая. А вообще я када в миру жил по большей степени ворота, заборы, домашнюю утварь изготавливал. Сейчас иногда балуюсь вот прежними вещами. Порой вот переделками маюсь. Ну а эти… Парням не нужны, а выбросить жалко. Так что берите, мож во благо их направите. Вижу люди хорошие, так и не жалко отдать. А то лежат тут, пылятся.
Забрали и три меча, несмотря на то, что нужны были только два. Медведь и Кощей одновременно подумали, что третий будет запасным, впрочем, запасной или нет, не важно, важно, что хорошее оружие у них оказалось в руках, с таким и весь мир обойти не страшно.
Тяпнув напоследок самогоночки и закусив стопку огурцом, распрощались на добром слове с Авдеем Кузнецом и направились в конюшню, уж больно Вороне не терпелось налюбоваться и натрогаться красивых и ретивых скакунов. Радости не было предела, как у Вороны, так и у Апанаса. Примерно через сорок минут с трудом оторвав их от кобылиц, направились смотреть кур и гусей, потом коров и прочую живность, с каким-то благоговением задержавшись у клеток с кроликами. Некоторое время Ворона сидела на корточках перед громко лающей небольшой, кучерявой псиной, смотрела дурными глазами ей в глаза, а та ещё громче лаяла, показывала острые зубы и рычала. Сидела собачка на толстой цепи. Мужики пояснили, что слишком злая, пусть и молодая. То и посадили на цепь. Может оно и было понятно, в большой будке копошились два рыжих комочка, иногда скулили, вываливались из домика, загребая лапками с собой пучки соломы, продолжая кувыркаться в снегу и тихо порыкивать, кусая друг другу загривок и ушки. Однако чудилось Медведю, что не столько за щенков, сколько от того, что характер такой, собачонка была вредная.
Позже Медведь заменил колесо на повозке, местный мастер сняв перед этим мерки, сделал новое. Вечером Скоморох играл в столовой на домре и пел баллады, рассказывал былины, сказания, анекдоты из жизни. Здесь собрались почти все, кто служил и работал в Оконце. Люди смеялись так, что крыша у столовой подпрыгивала. А когда Кощей затягивал заунывную песню, женщины вздыхали, шмыгали носами, утирали слёзы.
