— Я — сиу! — лаконично ответила женщина.
— Да, ты истинная дочь этого славного племени! Я много слышал об индианках сиу. Например, люди говорят: скво племени сиу гораздо меньше думает о своих собственных детях, чем волчица…
— Что ты этим хочешь сказать? — вздрогнула Ялла.
— Только одно: мы тут с тобою толкуем битый час, но и до сих пор ты не поинтересовалась, жива ли твоя дочь Миннегага, что с нею сталось… Как будто Миннегага не рождена тобою! Как будто ты забыла, что ты мать!
Ялла поднялась со словами:
— Я искала Миннегагу в Ущелье Смерти, но ее трупа там не было!
— Да и не могло быть. Она попала в руки бледнолицых. И она погибла бы, если бы я не пришел ей на помощь!
— Ты?
— Да, я! Если бы я был не из племени Воронов, а из племени сиу, я, может быть, забыл бы голос крови, как забывают матери сиу… Но я Ворон, и я оберегал Миннегагу.
— Но где же она?
— В безопасности. И там, где она может оказать услугу тебе же. Она находится в качестве заложницы у трех бледнолицых, которых полковник Деванделль послал сюда, в свою асиенду, чтобы предупредить детей о грозящей им опасности. Я мог, конечно, убить этих бледнолицых и их скальпами украсить свои мокасины, как сделала это ты со скальпом одного из твоих мужей, но предпочел поступить иначе. Ты, впрочем, можешь не беспокоиться за судьбу Миннегаги. Белые глупы. Они все еще считают твою дочь ребенком. А Миннегага достойная тебя дочь. По смелости, изворотливости, по кровожадности и мстительности она превзойдет со временем даже тебя, первую женщину, которая удостоилась чести стать сахэмом непобедимых сиу!
— А если бледнолицые убьют ее?
— Они не бандиты. Постыдятся расправиться так с существом, кажущимся им безвредным! Они ведь и не подозревают, что это она подготовила твою победу…
— Ударив ножом в спину Деванделля?
— Да. Кстати, откуда это, собственно, известно тебе?
— Он сам сказал мне это. У Миннегаги сильная и верная рука, у нее душа смелого воина!
Помолчав немного, Ялла заговорила снова:
— Конечно, я возьму асиенду Деванделля, и очень скоро. Но раньше надо покончить с теми бледнолицыми, которых ты побоялся убить, и вырвать из их рук мою дочь.
— Я? Побоялся убить? Ха–ха–ха! — презрительно рассмеялся Красное Облако. — Ах да! Ведь я все время забываю, что ты считаешь воинов моего племени недостойными держать стремя у… женщин твоего! Делай, впрочем, как знаешь! Я мог без труда привести сюда Миннегагу, убив трапперов, но я подумал: не страшно, если в асиенде окажется тремя людьми больше. А в то же время, раз Миннегага, попав в асиенду и притворяясь беспомощным ребенком, заберется в самое сердце вражеского укрепления, нам будет гораздо легче взять асиенду!
— Ну, какую же, в самом деле, серьезную помощь может оказать девочка? — почти пренебрежительно отозвалась Ялла.
— Как знаешь. Дело твое. Хочешь знать, где я оставил бледнолицых? На берегу Великого Соленого озера. Это всего четыре или пять миль отсюда.
— Ну, так мы нападем на них раньше, чем они опомнятся. Пойди, найди вождя сиу Черного Котла, потом переговори с Левой Рукой. Пусть тебе дадут полтораста или двести лучших воинов. Думаю, ведь этого будет вполне достаточно, чтобы взять асиенду?
— Значит, ты посылаешь меня хлопотать? А сама что будешь делать тут? — подозрительно спросил, приподнимаясь, индеец.
— Я почти сутки не сходила с коня. Мне необходимо отдохнуть хоть несколько часов. Ты же уже имел время отдохнуть!
— Моя жена отдает мне приказания, как настоящий сахэм племени! — с глубоким неудовольствием ответил Красное Облако.
— Да, как сахэм! — твердо возразила Ялла. — Мы в походе. Ты воин. Все воины сиу обязаны повиноваться мне беспрекословно.
— Но я твой муж. Ты моя жена, ты моя вещь. Я твой хозяин!
— Не во время похода! — сказала пренебрежительно Ялла. Затем она встала со своего ложа и накинула на плечи свой плащ.
— Нет, всегда! И дома, и в поле, и в лагере муж остается мужем, владыкой, жена — его собственностью, его вещью!
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что я тоже сахэм! Настоящий сахэм! Слышишь ли ты, женщина?
Ялла круто обернулась к мужу и, сверкая глазами, произнесла:
— Так послушай же и ты, мой муж, мой повелитель, мой… хозяин. И… и великий сахэм! Понимаешь ли ты, что ты мне начинаешь надоедать и заставляешь терять даром слишком много времени? Ступай, я приказываю это тебе. Отыщи Черного Котла и сделай все, что тебе сказано!
Красное Облако как будто растерялся от этого неожиданного отпора. Но минуту спустя он опять заговорил вызывающе:
— Знаменитая, непобедимая Ялла утомилась! Великий сахэм сиу выбился из сил, потому что проскакал несколько миль на лошади верхом… Великий воин сиу, величайший воин всего племени, желает не драться с врагами, а улечься в вигвам, на мягких шкурах… Ха–ха–ха! Вот если бы об этом узнали настоящие воины?!
Ялла не отвечала. Она закуталась старательно в свой плащ, присела к очагу и стала греть у огня руки.
Когда истощивший запас насмешек индеец замолчал, Ялла презрительно ответила:
— Мой муж, повелитель, хозяин, великий воин Воронов, конечно, прав во всем, что он говорит о своей «вещи»… Но…
— Ну? Доканчивай!
— Но только он сегодня накурился до того, что его мозги уподобились мозгам барана. И к тому же выхлебал всю водку арапахо, а потому его язык болтает разные глупости.
Удар попал в цель: Красное Облако, который не мог не сознавать, что он находился под влиянием хмеля, опомнился.
С проклятием он швырнул на пол и растоптал каблуком тяжелого сапога глиняную трубку, потом поднялся и, свирепо ругаясь, вышел из вигвама.
А Ялла сидела у костра, вытянув над огнем свои сильные и вместе с тем красивые смуглые руки. И лицо ее казалось каменным, но в глазах горел зловещий огонь, а красивые брови были нахмурены.
В ПОГОНЮ ЗА ТРАППЕРАМИ
Тих, спокоен и глубок был сон троих трапперов, расположившихся на ночлег на берегах Великого Соленого озера. Мягка, как пух, была душистая трава, служившая им постелью. Кругом царила почти полная тишина. Плащи, которыми укутались странники, согревали их тела, а тяжелая усталость, вызванная переживаниями последних страшно тревожных и полных лишениями дней, сковывала члены истомою. К тому же и во сне сознание не подавало сигналов тревоги: трапперы сознавали, что они находятся в сравнительно безопасном месте, что индейцы далеко. К том же разве гамбусино, так вовремя разбудивший товарищей там, в полуразвалившемся здании над входом в шахту, не взялся сторожить покой лагеря? И разве он не выказал себя за это время верным товарищем, бдительным часовым? Разве на него нельзя было положиться?
