Вторая проба «Ермака» в полярных водах оказалась не удачнее первой. «Как бы пробоина ни была подкреплена деревянными распорками, — замечает Макаров, — все же корпус в этом месте ослаблен и не столь крепок, как был прежде. Сознание того, что в подводной части есть большая дыра, ни в каком случае не действует поощрительно и, хотя у меня была полная уверенность в непроницаемых переборках, все же благоразумие требовало сдержаться, насколько это возможно, и не заходить за некоторые пределы.»
Несмотря на такое замечание, Макаров все же решается идти на север.
Конечно Макаров был уверен в прочности надежно испытанных им водонепроницаемых переборок. Очень вероятно, что он, не желая, по его собственным словам, останавливать плавание, хорошо понимал, с каким злорадством встретят неудачу его враги. Макарову в этих условиях надо было доказать, что даже серьезные повреждения не могут помешать «Ермаку» продолжать плавание во льдах, и плавание продолжалось. «Ермак» благополучно прошел «по разным направлениям около 230 миль, частью легким льдом, частью очень тяжелым». «Пробоина не представляла опасности немедленного потопления для судна, снабженного переборками, но дальнейшее следование через лед должно было увеличить повреждение, и это могло вызвать опасное положение», — замечает Макаров. Опасное положение корабля, несомненно, чувствовалось всеми и, конечно, не способствовало особенно веселому настроению. Сопровождавший Макарова, хорошо приглядевшийся к нему, штурман Николаев, вспоминая впоследствии о плавании, писал: «В совершенстве изучив все отрасли морского дела, адмирал изучил и душу человеческую. Он умел расположить к себе людей, умел угадывать их настроение и вдохнуть энергию и бодрость в упавших духом. Во время плавания «Ермака» на север бывали случаи, когда команда и офицерский состав вместе с ученой экспедицией впадали в уныние. Тогда, чтобы ободрить команду, адмирал шел к ней в кубрик, собирал всех вокруг себя и говорил о родине, патриотизме, чувстве долга и величии души русского человека. Говорил так убедительно и вдохновенно, что лица матросов оживлялись, а в глазах, устремленных на любимого адмирала, загоралась энергия и готовность идти с ним хоть на край света»[88]. Тот же Николаев сообщает и о другом примере спокойного мужества и находчивости адмирала. В трюме, наполненном паклей, керосином и другими легко воспламеняющимися материалами, вспыхнул пожар. «Адмирал первый спустился в горящий трюм и лично руководил тушением пожара, спокойным и твердым голосом отдавая нужные распоряжения. Только благодаря его находчивости и присутствию духа не произошло паники и гибельных последствий».
Макаров вообще был человеком очень организованным, умевшим ценить время. Учил он этому и других.
Рабочий день на «Ермаке» обычно проходил так: за утренним чаем, посоветовавшись с Макаровым, каждый решал что будет сегодня делать. Макаров советовал экономно распределять время.
«Не забывате, — говорил он, — что лето на севере очень короткое, нам дорог каждый день, каждая минута. Старайтесь все, а сам я буду стараться как только могу, чтобы ни один день у нас не пропадал даром. Мы должны доказать всему миру, что не одни только иностранцы способны вносить ценные вклады в науку, но и русские люди. Они готовы даже жертвовать собою, чтобы только принести пользу своей Родине, вплести хоть один лист в ее лавровый венок».
После чая все расходились по своим местам и принимались за работу. Ровно в полдень колокол возвещал о сборе к обеду. После обеда полагался короткий отдых. Степан Осипович уходил к себе писать дневник. В 3 часа, выпив по стакану чая, каждый снова возвращался к своим обязанностям. Окончив работу в семь часов вечера, все собирались в кают-компанию, где обменивались впечатлениями, и около восьми часов ужинали. После ужина Макаров обыкновенно задерживался в кают-компании. Нередко его просили что-нибудь рассказать. Он охотно соглашался. Рассказывал он увлекательно и картинно и невольно будил у слушателей мысль. Отличительной его чертой была скромность. Даже говоря о случаях из своей жизни, он умел как-то не выдвигать себя на первый план.
Около одиннадцати часов дела и разговоры на «Ермаке» заканчивались, и все уходили в каюты, чтобы с рассветом вновь приняться за работу. Так текла жизнь на ледоколе в спокойные дни, в штормовую погоду приходилось жить и работать по-иному.
Между тем «Ермак», разрушая многолетние мощные торосы, шел дальше на север. Все, сколько-нибудь заслуживающее внимания, тщательно заносится адмиралом в дневник. Вот, например, запись от 28 июля: «Утром поймали акулу, что очень меня удивило. В таких широтах, в воде, температура которой ниже 0, я никак не ожидал встретить этого, по преимуществу, тропического хищника. На завтрак подали блюдо из акулы, которое было очень вкусно, также были вкусны и пирожки из нее. Много портило дело сознание, что это мясо акулы. Удивительная живучесть! Акула шевелилась, — когда из нее были удалены все внутренности и содрана шкура».
От времени до времени, когда «Ермак» вклинивался в торосистое поле и начиналась его борьба со льдом, Макаров отдавал распоряжение лейтенанту Шульцу, заведующему киносъемкой, принести аппарат. Начиналась съемка. «Кинематограф должен составлять принадлежность каждой ученой экспедиции, — говорил Макаров. — Он дает не только эффектную картину, но и материал для научного изучения движения ледокола во льду»[89].
В дневнике Макарова есть запись о какой-то неведомой, не обозначенной ни на одной карте, земле, которую якобы видели с «Ермака» на широте 71°. «Общая радость при виде этой земли, — замечает Макаров, — была несказанная». Подойти к земле было невозможно, и спустя некоторое время возник даже вопрос: «Действительно видели ли мы землю? Думаю, что да, но поручиться за это невозможно».
Иногда «Ермак» делал остановку — «станцию». Члены экспедиции уходили на лед охотиться, производить различные наблюдения, совершать прогулки. Однажды вахтенный сообщил, что к самому борту подошли трое медведей — двое взрослых и один медвежонок. Разбудили охотников. Они погнались за медведями и ранили медвежонка, а потом убили и взрослых.
Макаров много пишет о медведях в своем дневнике, так как они часто встречались по пути «Ермака». Из этих записей видно его гуманное отношение к животным. Ему отвратительно убийство ради убийства, он удерживал ретивых стрелков от кровавых «упражнений». «К чему без нужды ранить безвредных обитателей ледяных полей, если невелики шансы убить и доставить животное на корабль?» — говорил он. Как-то за обедом Макаров порядком отчитал одного из любителей медвежьей охоты за то, что тот стрелял в убегавшего от него медведя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
