Том трёт подбородок.
— Я сказал Брэдли, что пока не готов подписываться на новый альбом. Что мне нужно время. Он отнёсся с пониманием. Сказал, чтобы я позвонил, когда разберусь, чего хочу дальше. Так что, может быть. Сейчас я куда более оптимистичен, чем раньше.
Я сверяюсь с указателями и понимаю, что успеваю задать ещё один вопрос, прежде чем воплощу свой план.
— А насчёт выпивки…
Белые зубы Тома мелькают в свете уличных фонарей. — А что с ней?
— Джен всегда так за тебя переживает. Но сегодня ты пил пиво.
Это не совсем вопрос, но он всё равно отвечает:
— Когда умер мой друг, тот, о котором я тебе рассказывал… — Том сжимает одну ладонь в другой, подбирая слова. Потом будто решает сменить тему. — Успех первого альбома пришёл вскоре после этого. Я чувствовал вину — и на первом туре натворил ошибок, пока не бросил пить. Джен беспокоится, что я сорвусь, потому что ей важно, чтобы я держал нужный образ. Но у меня всё хорошо уже давно. Было приятно выпить пинту с тобой и ребятами.
— Но ты позволил ей подумать, что сорвался. После Филадельфии.
— Иногда ей полезно немного испугаться.
Он уходит от ответа — ведь мы оба знаем, он сделал это ради меня.
— Поэтому ты ударил Грейсона? Потому что был пьян?
— Я не был пьян, — тихо отвечает он. И я знаю, что это правда. Его глаза ясны, голос — уверенный, звучный. Он не из тех, кого сваливает одна пинта.
— Ты ведь не любишь насилие, — говорю я, поворачивая на свою улицу.
— Нет, — отвечает он. — Не люблю.
Я глушу двигатель и глубоко вдыхаю. Разговор помог отвлечься от безумного решения, которое я приняла, но теперь, когда мы приехали, ладони потеют так же сильно, как лоб у Лайонела, когда он гоняет нас на саундчек.
— Думаю, нам стоит остаться здесь на ночь. Папарацци наверняка пасут автобус.
Том кивает. — Ладно. А где здесь?
Я делаю ещё один вдох, чтобы собраться.
— Это мой дом.
31
Не то чтобы я надеялась, что дом окажется пустым, но когда она распахивает дверь, вариантов хуже, чем тот, что я вижу перед собой, трудно придумать. На пороге стоит моя мама — вся в своём великолепии, сто семьдесят восемь сантиметров длинных ног, в коротких шортах, крошечной майке и мужской фланелевой рубашке поверх. Волосы собраны в высокий хвост — блестят, как будто она только что вышла из рекламы шампуня. Хуже всего не это, а то, что из дома орёт Фейт Хилл, и сквозь музыку доносятся голоса, подхватывающие припев и требующие, чтобы мама вернулась к игре. Звучит не страшно? А эти голоса — Майк и Бет.
Глаза мамы расширяются, отражая мои собственные — она, кажется, не меньше удивлена моим появлением, чем видом Тома: он возвышается над нами, с лицом, избитым как у гладиатора, и одеждой, пропитанной кровью.
— Мам, — начинаю я. — Это Том Холлоран.
— Можешь не объяснять, я догадалась, — выдавливает она.
— Рад знакомству, Диана, — говорит он своим тёплым голосом, который совершенно не сочетается с разбитым носом и синяком на пол-лица. — Я много о вас слышал. Самое приятное.
— Клементина Бэмби Кларк, — мама ставит руки на бёдра. — Ты появляешься у меня на пороге после полуночи, за рулём чужой машины, с рок-звездой под руку и вся в крови… Это ты так наверстываешь упущенное за примерное поведение в школе?
Том ухмыляется, прикусывая язык.
— Так ты, значит, Бэмби?
— Бонни, — фыркаю я. — Можно войти? У него сломан нос.
— Ох, прости, конечно, проходите. — И я слишком поздно замечаю, что она, похоже, немного подвыпила.
— Большое спасибо, — кивает Том и пригибается, проходя в узкий коридор моего детства. Я будто попала в странную, искажённую версию реальности.
С лестницы слетает Уиллоу, скользит по полу и врезается в мои голени всем своим телом. Я чуть не падаю, но Том успевает поймать меня за плечи.
— Это Уиллоу, — говорю я, но он уже присел, чтобы погладить её за ушами и под подбородком.
— Красавица, — улыбается он. Потом выпрямляется и спрашивает у мамы:
— Можно в ванную?
— За углом направо, — отвечает она. — Аптечка под раковиной.
— Я пойду с тобой, помогу, — говорю я.
Но Том качает головой.
— Всё в порядке, я справлюсь. Не в первый раз перевязываюсь. Спасибо вам обеим.
Он исчезает за стеной, увешанной типично дианетиновскими фарфоровыми тарелками, а мама тут же разворачивается и с силой притягивает меня в объятия. Несмотря на возраст и весь этот хаос, я едва не растворяюсь в ней. Она пахнет так же, как всегда: тем же парфюмом Victoria's Secret, который разбавляет водой уже лет двадцать, и нашим любимым стиральным порошком.
— Я ужасно скучала, — говорю я, вдыхая её запах. — Так рада, что ты уже поправилась.
— Я тоже скучала, детка. — Она отпускает меня, держит за плечи и смотрит в глаза со всей своей драматичной серьёзностью. — А теперь выкладывай, юная леди. За что ты его ударила?
— Что? — я вырываюсь из её рук. — Я?
Мама лишь пожимает плечами.
— Отличная работа, между прочим.
— Диана! — раздаётся голос Бет. — Мы за тебя бросаем, если ты не перестанешь флиртовать с доставщиком пиццы и не вернёшь свою попу за стол!
— Быстро, — шепчет мама, подпрыгивая на месте от нетерпения. — Что происходит? Он мудак? Почему вы вернулись раньше?
— Нет, нет… — Лгать бессмысленно. В своём нынешнем состоянии мама будет донимать нас всю ночь, если я не скажу правду, а это последнее, что мне нужно — ни Тому, ни себе я этого не желаю. — Мы друзья, он классный. Он ударил парня, защищая меня. Мы взяли машину Эв, чтобы уехать от фотографов… Просто переночуем здесь, чтобы избежать журналистов. Уедем утром.
Дверь в ванную скрипит, и я слышу тяжёлые шаги Тома.
Глаза мамы сужаются с подозрением. — Клементина Б...
— Ладно, — шиплю я. — И да, мы спим вместе. Только, пожалуйста, не будь странной, я умоляю тебя...
— Умоляешь о чём? — спрашивает Том, засовывая руки в карманы. Кровь он уже смыл, волосы стянул в хвост, на нос наклеил полоску-бабочку вместо швов. Он выглядит чертовски хорошо — как боксёр после боя или герой из плохого квартала, с которым влюблённая героиня должна поступить благоразумно, но не может. Я изо всех сил стараюсь не пялиться.
— Умоляла… — мама быстро соображает, — чтобы я познакомила вас с нашими друзьями! Пойдёмте!
Она уносится вперёд и почти вприпрыжку поднимается по лестнице. Я не видела её такой бодрой уже сто лет.
— Твоя мама — чудо, — шепчет Том. — Прямо как ты, только одновременно — полная твоя противоположность.
Он прав, и я сжимаю его руку, чтобы сказать об этом без слов.
В кухне Бет и Майк сидят по разные стороны доски «Монополии». По столу разбросаны яркие купюры, рядом — старинные бокалы с вином. Одна бутылка уже пуста возле кучек денег банкира. Глаза Майка расширяются, когда он узнаёт Тома, а Бет, похоже, больше шокирована сочетанием его роста и раны на лице.
— Вы… Холлистер? — спрашивает она с ужасом.
— Да, — без малейшего колебания отвечает Том. — Приятно познакомиться.
Я едва сдерживаю смешок.
— Холлоран, Бет, — поправляю я.
— Но я, впрочем, откликаюсь на всё подряд, — весело добавляет Том.
Майк резко встаёт. — Чувак, я твой фанат. Уже неделю гоняю Kingfisher на репите.
— Спасибо, — Том прикладывает руку к сердцу. — Очень любезно.
— Майк, — представляется он, протягивая руку.
— Том, — отвечает тот, и они крепко жмут руки.
Я обнимаю Бет, объясняя, что никто серьёзно не пострадал, и тут Майк втягивает меня в тёплые, чуть чересчур близкие объятия — руки у него на пояснице, щёки соприкасаются. Когда он отстраняется, выглядит смущённым. Я заставляю себя не смотреть на Тома.
— Не думал, что увижу тебя раньше следующей недели, — говорит Майк.
— Мы попали в неприятности в Остине и решили переночевать здесь.
— И правильно сделали. Дом всегда открыт. — Мама усаживается обратно за стол. — Холлоран, хочешь быть башмачком или цилиндром?
