Мои слова тонут в звуках приближающихся шагов.
— Здесь, — кто-то кричит. — Я слышал крики!
— Это его голос! — отзывается другой.
Щелчки затворов, вспышки, крики: «Холлоран! Холлоран!» Папарацци. Они уже здесь.
Я не думаю ни секунды.
— За мной!
Сжимая руку Тома, я бегу через парковку и сворачиваю в переулок рядом с Dime a Dozen. Семь или восемь фотографов несутся за нами, но мы не сбавляем шаг. Я не позволю, чтобы фотографии с его разбитым носом и окровавленными кулаками облетели интернет завтра утром. Весь этот кошмар — моя вина.
Но переулок упирается в сетчатый забор, и мы замираем.
— Чёрт.
Том быстро осматривает меня, потом ловко карабкается наверх и спрыгивает с другой стороны, словно это ничего не стоит.
— Твоя очередь, — говорит спокойно, даже с кровью, текущей по лицу.
— Я же в два раза ниже тебя. Сломаю ногу или ещё что-нибудь.
— Думаешь, я позволю, чтобы с тобой что-то случилось?
Он абсолютно серьёзен. И времени спорить нет. Я цепляюсь за дрожащий металл, карабкаюсь вверх не так быстро, как он, и перекидываю одну ногу через верх, потом другую. Всё тело дрожит. Забор кажется гораздо выше, чем снизу.
— Я поймаю, — говорит он, раскрыв руки.
И я не думаю ни секунды. Просто отпускаю — и падаю прямо в его объятия. Он даже не выдыхает.
Мои руки всё ещё дрожат на его шее, когда он аккуратно и медленно отпускает меня. На мгновение мы вдыхаем один и тот же воздух. Я ощущаю запах крови на его лице и чистого мыла на коже. Даже с разбитым носом он настолько нелепо привлекателен, что мне хочется облизать его до чиста.
Потом стая нас находит. — Там!
— Сюда, — говорю я, потому что неплохо знаю этот город после всех экскурсий, концертов и походов в торговые центры с Эверли за эти годы. И главное — я знаю, где она сегодня работает. Мы бежим два квартала подряд, мои короткие ноги едва успевают за длинными у Тома, его длинные волосы подпрыгивают, словно у воина, он мчится в бой, щелчки фотоаппаратов почти вдыхают нам в затылки, пока мы не добегаем до Ladybird Playhouse.
— Спрячься там, — указываю я на заросшую тень деревьев вне досягаемости фонарей.
— Клем, ты не...
— Доверься мне, — отвечаю я.
Эверли работает на фойе в местном театре Остина по понедельникам, средам и четвергам с тех пор, как вернулась из колледжа. Я шепчу короткую благодарственную молитву, что она не прогуляла смену ради нашего концерта.
— Эв. — Я проталкиваюсь сквозь очередь. — Эверли!
Рыжие волосы Эверли завертелись, пока она осматривает зал. Её лицо быстро меняется от шока к радости, затем к недоумению. — Клементина? Что ты здесь делаешь?
Я втискиваюсь между парой, которая собиралась отдавать билеты. — Мне нужна твоя машина.
— Да, ок... — Она шарит по карманам, глаза широки от тревоги. — Что случилось?
Пара за мной нервничает. Какой бы поздний спектакль ни начинался — похабный комик, судя по яркому постеру за её головой — уже через пять минут. Мужик ворчит: — Извините...
— Произошла экстренная ситуация, мне нужно одолжить её только на сегодня, я потом оставлю машину у твоей квартиры. Ты не против взять другой транспорт домой?
— Да, да, конечно, — отвечает она.
Она протягивает мне ключи как раз в тот момент, когда гаснет свет в зале — пять минут до начала. Мне в голову пронзительно приходит образ Холлорана, душащего фотографов с камерами на шее.
— Напиши, как доедешь, — говорит она. — Хочу знать, что всё в порядке.
— Ты — спасение. Соскучилась по тебе. — Я целую её в щёку и вылетаю из театра.
Chevy Citation восьмидесятых — раритет. Заводится, как всегда, со второй попытки, с тех пор как мы с ней врезались в дерево, пытаясь увернуться от енота в старших классах.
Я вывожу машину с парковки и резко торможу у обочины, где оставила Тома. Успеваю как раз вовремя: он захлопывает пассажирскую дверь ровно в тот момент, когда трое ошарашенных папарацци замечают его и срываются за нами.
Я жму на газ — педаль уходит в ковролин, и мы срываемся с места. В зеркале заднего вида вспыхивают их всполохи, будто россыпь звёзд в тумане.
Пару секунд слышно только наши тяжёлые вдохи и жалобное урчание старого мотора.
— Дай посмотреть, — говорю я, вливаясь в поток на шоссе.
Холлоран прижал к лицу свою толстовку с эмблемой Trinity, чтобы остановить кровь, и остался в свободной футболке, которая, к моему раздражению, восхитительно подчёркивает длину его рук. Когда он убирает ткань, нос оказывается вдвое больше обычного, а поперёк переносицы пролегает глубокая трещина. Через секунду кровь снова хлещет, стекая по губам.
— Нам нужно в больницу, — я сильнее давлю на педаль.
Том стонет, прижимая свитшот к лицу. — Успокойся.
— Он сломан. Абсолютно точно сломан.
— К чёрту нос, — процедил он. — Нос в порядке. Он, блять, трогал тебя, Клем. — Том опускает стекло и сплёвывает. — Руки к тебе тянул, ублюдок. Чертов извращенец.
— По-моему, ты становишься ещё ирланднее, — пытаюсь пошутить я.
— Я бы его, блять, убил.
Я мгновенно замираю. Между нами повисает гулкая тишина.
— Ты бы не стал, — говорю я наконец, тише.
— Нет, но хотелось, — он откидывает голову назад, голос глушится тканью. — Он это заслужил.
— Том… — Я даже не знаю, что сказать. Всё происходящее напоминает кошмар, который даже моё собственное мрачное воображение не смогло бы придумать.
— Что он вообще там делал? Зачем подошёл к тебе? Следил? Ублюдок конченый.
— Он был пьян, — говорю я. Хотя подозреваю, что дело не только в алкоголе — глаза у него были чёрные, мутные. — Может, пытался купить наркотики. — Я осекаюсь, понимая, как по-матерински это прозвучало. — Но иначе зачем бы ему шататься по парковке, а не тусить внутри? — Пытаюсь вспомнить момент, когда он ко мне подошёл. — Кажется, он с кем-то говорил по телефону.
Том резко подаётся вперёд, будто его осенило. — Папарацци.
— Не может быть.
Он качает головой, ошарашенный. — Это он их вызвал. Был взвинчен из-за статьи… Иначе откуда бы они знали, что я там?
— Забираю все свои слова обратно, — процедила я сквозь зубы. Бедный руль Эверли едва выдерживает мою злость. — Мы расскажем Джен обо всей его мерзости — и пусть его выгонят.
Том снимает толстовку, осторожно трогая распухший нос. Цвета на нём — от сливового до розово-содранного, и его костяшки уже тоже побитые, фиолетовые. Похоже, он успел врезать Грейсону не один раз. Мысль об этом проходит по венам, как газировка — звонко и сладко.
— Джен будет в ярости, — наконец говорит он, — придётся выкинуть его с тура и искать нового клавишника, когда до конца осталась всего неделя.
Фары выхватывают из темноты особенно тёмный участок шоссе, и я прищуриваюсь, стараясь следить за дорогой.
— Всё так быстро закончилось, — тихо говорю я.
— Вот почему ты была не в женском туалете?
Лучше признаться в этом, говорю я себе, чем в том, что у меня случилась нервная истерика из-за его бывшей — той, что разбила ему сердце так сильно, что он чуть не заплакал на нашем втором свидании. Но вслух я только говорю:
— Просто нужно было подышать.
— Клем.
Я вдыхаю, как ребёнок перед первым уколом. Я справлюсь.
— Мне грустно, что всё заканчивается.
Ладонь Тома мягко скользит по моему бедру, и напряжение уходит из тела.
— Мне тоже, — говорит он.
— Но ты ничего не сказал.
— Разве не знала? Моя девочка немного ветреная.
Моя девочка. Моё тревожное сердце колотится так яростно, будто хочет вырваться наружу.
— Справедливо, — шепчу я.
— Но это не обязательно конец. Для нас, я имею в виду.
Но у меня нет сил на этот разговор сегодня. На то, чтобы объяснять, как он ошибается.
— Думаешь, когда-нибудь снова поедешь в тур?
Я замечаю знак Черри-Гроув и включаю поворотник. Несколько миль назад, когда Том решительно отверг идею ехать в больницу, я уже придумала этот план — и теперь не собираюсь трусить. От заборов к возвращениям домой — сегодня я вся из храбрости.
