— Ты уже лёг? Сейчас всего одиннадцать тридцать, — подозрительно спрашивает Джен.
Глаза слезятся. Я не могу больше сдерживаться...
— Наконец-то бессонница догнала меня, — спокойно отвечает Том.
И тут я чихаю. Громко, звонко, предательски.
Следует мучительная пауза. Потом — сдавленный смешок Тома.
— Клем? — первой произносит Инди.
Я бьюсь лбом об ковер в отчаянии, потом поднимаюсь, кутаясь в слишком большую рубашку Тома. Он сидит на краю кровати, спина напряжена — явно сдерживает смех. Я только надеюсь, что мои волосы не выглядят так же, как я себя чувствую.
Лайонел выглядит так, будто только что увидел финал лучшего сериала в жизни. Инди неловко улыбается, я отвечаю ей тем же, чувствуя, как щеки горят.
— Привет, ребята, — выдыхаю я.
— Господи, — только и говорит Джен.
— Тебе бы принять что-то от аллергии, — замечает Том с невозмутимым спокойствием.
Лайонел заикается: — Когда… как давно вы…
— Какая разница? — перебивает его Джен, раздражённо вздыхая. — Том, ты проверял сообщения между… э-э, раундами?
Я морщусь от её формулировки. Том не удостаивает её ответом, и я благодарна ему за это. Всё, чего хочется — подойти и положить руку ему на плечо. Мы стоим как перед расстрелом, хотя, по сути, ничего плохого не сделали.
— Брэд здесь, — произносит Джен, как будто этим всё сказано. — Внизу, в лобби.
Том замирает. — Что ему нужно?
— Встретиться с тобой. Просто выпить.
— Уже почти полночь. Я позвоню ему завтра.
— Нет, Том, — резко отвечает Джен. — Он — председатель и генеральный директор Sierra Records. Ты пойдёшь сейчас.
— Я знаю, кто он, — спокойно говорит Том. — Он живёт в этом городе. Встретимся на выходных.
— Он улетает завтра. Пытался достучаться до тебя весь день.
— У меня был концерт.
— И весь вечер тоже.
— Я был на шоу.
— Том, — Джен почти срывается, — ты знаешь, о чём идёт речь. Надень чистую рубашку и спустись. Ради Бога, сделай это хотя бы ради своей карьеры.
Том стискивает челюсть, потом встаёт и, возвышается над ними, достаёт из чемодана чистую рубашку. Я не до конца понимаю, что происходит, но чувствую, что он только что уступил в чём-то важном.
Я остаюсь стоять на месте, пальцы вжимаются в ковёр. Инди и я переглядываемся, когда Том проходит мимо, за Джен и Лайонелом. Но прежде чем выйти, он возвращается, бережно берёт меня за лицо и целует — коротко, но с теплом.
— Я скоро вернусь, — шепчет он. — Не уходи.
Я киваю, всё ещё ошеломлённая. Хоть целая армия пусть придёт — я не сдвинусь с места.
Он почти у двери, когда добавляет, не оборачиваясь: — И не переодевайся.
Лайонел тихо свистит, Джен закатывает глаза, и все трое уходят.
Молчание падает между мной и Инди.
— Святой ужас, — выдыхает она. — Он реально тебя хочет.
— Инди, боже мой, — простонав, я оседаю на кровать.
— Ага, — она садится рядом. — Это было безумие.
— Теперь ведь все узнают, да? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
— Верно. Лайонел болтливый.
Я зарываюсь лицом в простыни и стону от раздражения. Катастрофа.
— Да это не так уж важно. Группа помолчит, публика не узнает.
— Это изменит динамику. Все будут думать, что я получила дуэт только потому, что мы флиртуем. Если это станет известно, меня никогда не будут воспринимать всерьёз на следующем туре.
Брови Инди поднимаются. — Ты бы повторила это?
Я раньше особо не задумывалась. Но не могу отрицать, как сильно мне нравится жизнь в туре. Даже никогда не пустующая передняя гостиная стала уютной. Я завела отличных друзей, увидела больше мира, чем за все мои двадцать четыре года вместе, и пела день и ночь. — Возможно, да.
Я тереблю торчащую нитку на пододеяльнике, пока не появляется любопытство.
— Что это было за напряжение? Про Брэда, Тома и Джен?
— Брэд Энгельман давит на Холлорана, чтобы он подписал ещё один альбом. Его последний контракт закончился с Kingfisher, а старт этого тура означал конец его эксклюзивности.
— И что? Разве Том не имеет рычагов влияния?
— Думаю, Брэд Энгельман всегда имеет рычаги. Старый «кит» практически управляет музыкальной индустрией. Если Холлоран не подпишет контракт скоро, не уверена, что они когда-либо выпустят с ним новый альбом. Это как целовать кольцо.
— Гадко.
Инди пожимает плечами. — Немного, да, но Брэд — нормальный. Просто так устроен бизнес. Джен на кону. Она менеджер Холлорана. Её задача — убедиться, что он продолжает создавать музыку для нужных людей. И это её зарплата.
— И его, — добавляю я.
— Да, но ты же знаешь Холлорана. Кажется ли, что ему важны деньги?
Я качаю головой, гадая, куда подевалось моё дорогое платье. Наверняка где-то в куче.
— Ты и Молли были правы. Он ненавидит всё это, — признаюсь я. — Ненавидит славу. Ненавидит прессу. Думаю, он предпочёл бы творить дома, в Керри.
Инди наклоняет голову, задумчиво. — Но всё равно делает. Записывается в ЛА и Нэшвилле. Песни для тысяч людей каждый вечер. Подкасты, утренние шоу, арт-видео. Сотрудничает со звёздами вроде Кары.
Имя вызывает во мне неприятную морскую болезнь.
— В конце концов, — говорит Инди, — он делает своё дело. Зарабатывает отличные деньги и делится музыкой с миром. Если бы ненавидел так сильно, бросил бы. Но не бросает.
— Справедливо, — признаю я. Она права: люди могут говорить что угодно, но делают в основном то, что всегда собирались. В этом странный покой. Сердце хочет того, чего хочет, а Том хочет продолжать делиться музыкой. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив.
Инди приподнимает бровь. — Я думала, вы просто трахаетесь.
— Так и есть. Но мы и друзья. Сегодня он водил меня на шоу. И на ужин.
— И вы развлекались сегодня утром. Я вижу по синякам под глазами.
Вина пробирает спину. — На самом деле мы просто ходили в парк. Лежали в траве. И… разговаривали.
Инди трет виски. — Ох, боже.
* * *
— Она гений.
Я закрываю «Десять негритят», корешок потрёпан, страницы давно потеряли новизну, — всё ещё в лёгком оцепенении. Послеобеденное солнце отражается от озера Мичиган за окном люкса Холлоранa и заливает его тело и наши спутанные простыни лужами света. Он откладывает блокнот и ручку — рядом с наспех написанными строчками я различаю набросок дерева в лугу. На ветвях свисают круглые плоды.
— Не зря же её прозвали королевой детектива, — говорит он.
Я потягиваюсь в уюте его постели, мои пальцы ног у его бёдер. Мы лежим так уже несколько часов, и я могла бы провести в этой позе ещё сотню.
— Мне просто нравится, как все ниточки сходятся, — отвечаю я. — Ничего не остаётся на волю случая или судьбы.
— Как по-клементиновски.
— И что это значит?
— Понимаю, почему тебе они нравятся, вот и всё, — Холлоран поднимает гитару, лежавшую у изголовья. Всё утро он перебирал новые и старые аккорды. — Моя методичная любовница, — напевает он.
Мой смешок звучит по комнате. — Не слишком-то мелодично, знаешь ли.
— По-моему, звучит как блаженство, — говорит он.
Я пытаюсь пнуть его по бедру, но запутываюсь в лишней ткани его спортивных штанов с эмблемой «Trinity». Хотя они мне велики, я привыкла носить их в автобусе в ленивые дни между остановками вроде этой. Мы с Томом были удивлены, как приятно оказалось, что наш роман больше не нужно скрывать. Всем вокруг, похоже, всё равно. Друзья за нас рады — кто бы мог подумать.
— Если уж ты собрался писать обо мне песню, — протягиваю я, — разве она не должна быть про мои глаза? — Я хлопаю ресницами, как героиня мультфильма. — Ирландские музыканты ведь обожают карие глаза.
— С чего ты взяла? У тебя, значит, целая толпа ирландских поклонников, о которых я не знаю?
— Из песни Brown Eyed Girl Вана Моррисона, конечно. И в песне U2 он ведь тоже поёт, что встретил девушку с карими глазами?
Я напеваю нужную строчку, и Том подхватывает следующие аккорды. Жилы на его предплечьях двигаются под кожей — и у меня буквально отвисает челюсть.
