после камнепада. Однако мыслями снайпер был где-то далеко.
Рядом тяжело, словно медведь, опустился на землю Громила. Пулемётчик сопел, как паровоз вовремя хода в горку, и рукой смахивал пот с широченного, обветренного лица. От него пахло потом, оружейным маслом и металлом — знакомый, почти родной запах их отделения.
— Что это с тобой, Фокс? Раньше, — хрипло начал Громила, не глядя на Фокса, — ты такие ловушки на раз щёлкал. А тут — грубая работа. Даже слепой бы распознал.
Фокс не ответил сразу. Прислонил фляжку к своему камню. В горле стоял ком — не от обиды, не от того, что замалым коньки не отбросил. Ком стоял от того, что он опозорился. Сплоховал, как следопыт. Потерял сосредоточенность, думая не о задаче, а об этом новом прапоре, который вот так, с бухты-барахты, решил взять их с собой. Взять, чтобы проверить. В этом Фокс не сомневался.
Сначала эта мысль злила снайпера. Ведь кто он такой, чтобы проверять их? Чтобы смотреть, на что способно первое стрелковое? Им нечего было доказывать. Нечего и некому. Ведь они сделали это уже давно.
Однако сейчас, после того, что сделал этот Селихов, после того, как он действовал и как вёл себя во время обвала, в душе Фокса закрались сомнения. Неприятные сомнения.
— Профессионализм, Серёга, от смерти на войне не спасает, — тихо сказал он, глядя на то, как Селихов с Ветром развёртывают рацию. — А вот везение — да. Иногда бывает.
Боковым зрением он увидел, как Громила повернул к нему свою крупную башку. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим.
— Сегодня тебя не везение спасло, — пробурчал пулемётчик и кивнул на Селихова. — А вот он, прости господи. Сам камня схлопотал, а тебя вытащил.
Громила проговорил это таким тоном, что совершенно непонятно было — хвалит он Селихова или же укоряет его.
Фокс кивнул.
Он всё еще смотрел на Селихова. Прапорщик снял фуражку, провёл рукой по коротким волосам. Движение было чуть скованным, будто у него ныла спина. Фокс заметил это сразу — глаз снайпера привык подмечать такие мелочи. От этой мысли ком в горле Фокса сделался острее. Напомнил снайперу, как он совсем недавно опростоволосился.
«Это да, схлопотал, — подумал он, пытаясь отогнать чувство вины, — принял удар на себя. А виду не подаёт».
— Мужик, — выдохнул Громила, и теперь в его сиплом голосе прозвучало некое подобие уважения. — Не каждый офицер так рискнёт. Большинство — отпрыгнули б, а потом рапорты о потерях строчили.
— Может, зря Димон на него гонит? — осторожно, почти про себя, сказал Фокс, припоминая Диму Горохова. Он не смотрел на Громилу, чувствуя, как тот напрягся.
Рядом с ними, поджав ноги, сидел Тихий. Он, казалось, дремал, вцепившись в свой автомат. Но Фокс знал — не спит. Прислушивается.
— Смелый. Не спорю, — Громила поморщился, будто от зубной боли. Его толстые пальцы принялись теребить рукав маскхалата. — Но не наш он, Тёма. Он — прапор. Под офицерами ходит. Им и верен. У них своя правда, у нас — своя.
— Все мы под офицерами, — парировал Фокс, наконец поворачиваясь к Громиле. В глазах Хворина он увидел привычную, глухую стену недоверия. — И Димон — старший сержант, а не царь-батюшка. У него свои начальники. Вот Тихий… — Фокс кивнул на молодого солдата.
Тот приоткрыл один глаз, потом медленно пошевелился, распрямляя ногу.
— Едва год прослужил. Когда к нам в отделение попал, я думал, парни его сгноят. Тихий, скромный. А нет, признал его Димка, — проговорил Фокс, глядя прямо в упрямые, маленькие глазки Громилы.
Громила хмыкнул. Из широкой груди донесся низкий, похожий на ворчание звук. Его грубое лицо немного смягчилось.
— Тихий Вихря из-под пуль вынес, — пробурчал он. — Все залегли, когда снайпер Гену достал. А этот щенок, — он ткнул в сторону Тихого своим толстым большим пальцем, — взял, да и пополз. Под огнём. К «Вихрю». Тащить его стал, за шиворот. Дурак, одним словом.
— И Димон так тогда сказал, — тихо вспомнил Тихий. Голос у него был тонким, но сейчас в нём не было дрожи. Только усталость. — Сказал: «Дурак, но теперь наш дурак будешь». Вот и всё «признание».
Фокс увидел, как по лицу Громилы пробежала тень. Не злости, а чего-то вроде горькой ностальгии. Старший сержант отвернулся, плюнул в рыжую пыль.
— Я вас, между прочим, до сих пор побаиваюсь, — вдруг признался Тихий, робко улыбаясь. — Особенно тебя, Серёга. Как учую — душа в пятки. А учуять тебя легче, чем ишака во время гона. Фонишь метров за тридцать.
Все трое тихо рассмеялись.
— Да иди ты в баню, сопляк! — сквозь смех прохрипел Хворин и шлёпнул Тихого ладонью по затылку так, что тот потерял панаму.
Фокс снова посмотрел на Селихова. Прапорщик как раз наблюдал, как Ветер раскладывает антенну. Лицо Селихова было спокойным, сосредоточенным.
— Когда Димон узнает, что Селихов нас с собой взял — разозлится, — спокойно заметил снайпер.
— Ещё как, — разулыбался Громила. — Не подумал, прапор, кого берёт на такую пустяковую вылазку. Ой не подумал.
— Да нет, Серёжа, — вздохнул Фокс. — Сдаётся мне, очень даже подумал.
* * *
— «Рубин-1», «Рубин-1», на связи «Рубин-2». Как слышите? Приём.
Опустившись рядом со стоящей на земле рацией, я прижал к уху гарнитуру.
Спина, под лопаткой, горела неприятной, тупой болью.
Гороховцы сидели особняком. О чём-то болтали. Ветер озирался по сторонам. Прислушивался. Учёный хлебнул из фляжки, всматриваясь в извилистую глотку ущелья, уходящую глубоко в горный массив.
— «Рубин-1», на связи «Рубин-2». Как слышно?
Из динамика вырвался поток белого шума, словно кто-то сыплет сухой горох на жесть. Где-то внутри, в этой статике, захлебнулся мой позывной.
Я решил не торопиться. Снова, проговаривая слова чётко, почти по слогам, чтобы на том конце разобрали:
— «Рубин-1», это «Рубин-2», на связь.
Сквозь треск и шум помех пробился голос. Непонятно было, говорит ли дежурный по связи или сам начзаставы:
— «Рубин-2», это «Рубин-1». Докладывайте, как слышно? Приём.
— «Рубин-1», докладываю, — проговорил я. — Обнаружили трёх убитых в полутора километрах северо-восточнее Чахи-Аб. Двое местных, один — вероятно, пакистанский наёмник. Следы борьбы, трупы пытались скрыть. Ориентируемся на возможные следы подростка. Как поняли, приём.
— «Рубин-2», слышу тебя плохо, — раздалось сквозь шипение, — повтори, приём.
Я повторил.
Пауза. Только шипение. Я видел, как Громила прекратил ковырять ножом сапог и повернул голову, его маленькие глаза прищурились, ловя мой тон. Тихий, сидевший рядом на земле, замер, будто боясь спугнуть слабый сигнал.
И тогда из помех прорезалось нервное:
«…Руби… ва… немедленно… нуться… приказ…»
Голос Чеботарёва. Теперь точно на связи был начальник заставы. Я понял это по характерным интонациям его голоса. Узнал, пусть
