вытащить.
— Инфекция, — Стоун снял с пояса свою фляжку.
Воды в ней не было, зато еще оставался спирт, который он выменял у одного караванщика на несколько патронов. Выменял давно, еще на пути в эти места.
— Грязный клинок, наверное, — сказал Стоун. — Возможно, даже намазанный чем-то. Сам знаешь, у местных, да и пакистанцев, такие фокусы в ходу.
Он подобрался ближе, оттолкнул руку Забиуллы, которой тот, гордый как самый красивый в деревне ишак, пытался отмахнуться от помощи. Получилось у него не слишком ловко.
— Что ты делаешь? — слабо возмутился Забиулла. — Оставь меня в покое…
— Не храбрись, старик. Мертвым такое не надо, — он попытался было распахнуть чапан Забиуллы, но тот все же откинул его руку.
— Я сам…
Стоун аккуратным движением приподнял край влажной от сукровицы повязки. Кожа вокруг раны была багрово-красной, горячей на ощупь, отечной.
Забиулла вздрогнул, но не застонал. Только губы его плотно сжались, под обострившимися от недоедания скулами заиграли желваки.
— Ничего. Заживет, — прошептал он через силу. — Нужно уходить. Надолго тут оставаться нельзя.
— Двигаться куда? — Стоун достал из кармана относительно чистый кусок ветоши. Плеснул на него спирта. — В горы? С температурой под сорок? Ты пройдешь километра полтора. Потом упадешь. А я тебя тащить не буду. Уж извини.
— Они… Они уже знают, где мы. И скоро придут сюда.
— Помолчи. Не трать силы.
Стоун приложил пропитанную спиртом тряпку к ране. Забиулла вздрогнул, издав сдавленный звук, похожий на рычание. Его пальцы вцепились в штанину шаровар так, что побелели.
— Ты… чертов американец… делаешь хуже…
— Дезинфекция, — бесстрастно сказал Стоун, снова наливая спирт на платок. Его движения были методичными, без жалости. — Без нее ты сгниешь заживо. И это будет очень долго и больно. Хочешь так?
Забиулла выдохнул, запрокинув голову на мешок. Глаза его закатились, на лбу выступили новые капли пота.
— Я знаю… что такое… дезинфекция…
— Да ну? — Стоун хмыкнул. — А я думал, ты скоро начнешь кричать как обезьяна и выискивать у меня вшей.
— Вшей у тебя столько, что хватит на стадо обезьян, — поморщился Забиулла.
Стоун хохотнул.
— Я не могу здесь оставаться, — проговорил Забиулла немного погодя. — Карим… он дал кров из долга перед моим отцом. Но его сын… этот щенок… он служит в правительственных войсках. Их гарнизон в шести километрах отсюда. Русские тоже там. Он может проболтаться. Или уже проболтался.
Стоун закончил с обработкой, наложил свежую, тряпичную повязку из обрезков, что дал им Карим.
— Если бы он уже проболтался, в кишлаке было бы уже полно комми с собаками, — сказал он, отползая назад к двери. — Карим боится. Но пока держит слово. Нам нужно время. Тебе — чтобы эта дрянь не пошла в кровь. Мне — чтобы понять, ищут ли нас здесь или они потеряли след.
— Что ты хочешь сделать? — Забиулла с трудом открыл глаза. Взгляд его стал цепким, острым, несмотря на жар.
Стоун пожал плечами. Достал из внутреннего кармана смятые, местные деньги.
— Сходить на базар. Купить чего-нибудь лечебного. Может, болеутоляющую или антисептическую мазь. А заодно послушать, о чем говорят местные. Если кишлак чист, у нас есть… какое-то время. Ну а если нет… — он не договорил.
— Весь твой облик кричит, что ты чужой, — с презрением выдохнул Забиулла. — Ты не знаешь, как ведут себя люди. Ты будешь ходить здесь, как пес среди волков.
— Да? А я думал, отпущу бороду, сойду здесь за своего, — Стоун пригладил растрепанную, светлую и несколько редковатую, но длинную бороду.
— Как пес среди волков, — повторил Забиулла с нажимом.
— Нет, дорогой друг, — вздохнул Стоун. — Я буду ходить точно по нашей легенде: как ограбленный торговец, который боится каждой встречной тени.
Стоун снял свой грязный чапан. Под ним оказалась более темная, простая рубаха и шаровары, снятые с одного из людей Забиуллы. Они сидели на нем не идеально, но сойдет.
— А ты будешь лежать и стараться не умирать. Это твоя задача. Она сложнее.
Стоун нашел на полных мешках какие-то черные тряпки. Критически осмотрел их, отряхнул. Потом принялся наматывать на голову и шею, на манер куфии.
Забиулла хотел что-то сказать, но его снова пробил озноб. Он съежился, зубы его застучали. Стоун наблюдал за ним несколько секунд. Потом почесал немедленно зазудившую от старых тряпок шею.
— Я вернусь как можно быстрее, — сказал Стоун. — Не открывай дверь никому. Даже Кариму. Понятно?
Забиулла, стиснув зубы от озноба, кивнул. Его глаза в полутьме горели лихорадочным, упрямым огнем.
— Если что… уходи один. Понял, американец? — выдавил Забиулла. — Это приказ.
Стоун уже взялся за скобу двери. Остановился. Обернулся. На его обветренном, усталом лице на миг появилось что-то, отдаленно похожее на усмешку.
— Ты мне не командир, старик. А я не привык разбрасываться возможностями. Особенно возможностями выжить. Так что не подыхай, пока я не вернусь.
* * *
Еще не войдя в кишлак, мы почувствовали, как десятки невидимых взглядов ползают по спине, по нашим лицам, по оружию. И по носилкам с мальчишкой.
Мальчик на самодельных носилках из двух плащ-палаток и палок тихо стонал. Его темные глаза, полные животного страха, метались по явно знакомым крышам, но успокоения не находили.
Местные при виде нас бросали свои дела. Бесстыдно пялились. Казалось, совершенно не боялись советских пограничников. Привыкли. Лишь немногочисленные женщины отворачивались, стараясь лишний раз не смотреть на мужчин-чужаков.
Зато почти все смотрели на мальчишку.
Я заметил, что некоторые афганцы торопливо, нервно куда-то уходят. Кто-то закричал, будто бы звал кого-то. Весть о нашем появлении в кишлаке, о том, что пропавший мальчик нашелся, распространялась быстро.
Но еще быстрее нас окружили дети. Они широко улыбались, бормотали что-то на дари. Иногда звали нас на ломаном русском, не понимая слов: «Кадела? Ка? Кадела?». Жестами просили поделиться чем-нибудь съестным.
Громила принялся зло отмахиваться от мальцов, покрикивать на них. Но я остановил его.
— Знает кто-нибудь хоть слово на дари? — спросил я у бойцов. — Нужно найти, где живет парнишка.
Мы принялись подзывать ребят, давать им что у кого было в карманах. Фокс отдал несколько конфет-барбарисок. Я при этом показывал на пацаненка в носилках, которого уже окружила шумная ребятня:
— Хона? Дом? Где он живет?
— Где… Где его… Кор, — пытался спросить Фокс у широко распахнувшего рот и глаза мальчонки.
Не быстро, но ребятня все же сообразила, что нам надо. Какой-то совсем мелкий мальчонка принялся дергать меня за рукав, что-то бормотать и указывать вперед по улице.
Вот так, в окружении ребятни, мы и пошли по кишлаку, разыскивая дом раненого парнишки.
К счастью, искать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как
