class="p1">Он строго-настрого велел им не высовываться, не выходить на улицу. Особенно тому, второму, чьи глаза смотрели сквозь тебя, будто ты пустое место.
Правда, скрывать свое решение от всех он не мог. А потому сегодня утром отправился в мечеть, ведь знал, где в это время искать старейшину Мухаммед-Рахима. А еще знал, что такого своеволия старейшина не прощает. Особенно тем, чьи тайны он охраняет.
В конце концов Карим был обязан Мухаммед-Рахиму своей новой, мирной жизнью.
И тут в дверь постучали.
Не в калитку на улицу, а сразу в тяжелую деревянную дверь дома. Три резких, отрывистых удара. Как будто стучали не костяшками, а рукояткой ножа.
Все замерли. Даже дети почувствовали общее напряжение, загустевшее в комнате. Амина притихла, широко раскрыв глаза.
Зухра вскочила, инстинктивно прижав к себе младшую. Мариям-апа перестала шептать и уставилась на дверь, словно видела сквозь дерево.
Карим медленно, с трудом поднялся. Раненая, плохо сросшаяся нога едва слушалась гончара. Он сделал шаг, потом ещё один.
— Кто там? — спросил он, и голос его прозвучал сипло, и самому ему показался каким-то чужим.
— Открой, Карим. Я от Рахима-аги, — прозвучало снаружи. Голос был низким, знакомым. Это был Саид, один из племянников старейшины. Человек с руками, как каменные жернова и взглядом волка.
Карим обернулся, кивнул жене — мол, успокой детей. Потом, с трудом затаив дыхание, похромал ко входу. Откинул тяжелую деревянную задвижку и приоткрыл дверь.
На пороге, залитый багровым светом уходящего солнца, стоял Саид. Один. Его чапан был расстёгнут, руки опущены вдоль тела. Он смотрел прямо на Карима. Не в глаза, а куда-то в переносицу, оценивающе, холодно.
— Мир твоему дому, Карим, — сказал он без всякой теплоты в голосе.
— И твоему, Саид-джан. Входи, раздели с нами…
— Нет времени, — отрезал Саид. Он не сдвинулся с места, не сделал ни шага вперёд, чтобы переступить порог. Это был плохой знак. Очень плохой.
— Рахим-ага велел передать.
Карим почувствовал, как на спине выступил холодный пот.
— Я слушаю.
Саид наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло табаком и чем-то горьким.
— Мы разрешили тебе помочь им. Из уважения к памяти твоего отца и к долгу перед Забиуллой. Мы дали тебе сохранить лицо.
Он помолчал, давая словам впитаться в разум Карима, словно это был яд.
— Но ты подвёл нас, Карим. А значит — тебе и отвечать.
От автора:
* * *
Атмосфера Смуты и 17-го века! Татары, немцы, ляхи, бояре — клубок интриг. Сильный герой проходит путь от гонца до воеводы и господаря.
Цикл из 10-и томов, в процессе.
✅ 1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843
Глава 25
Помещение, которое выделил нам старейшина, оказалось бывшей гостевой комнатой при мечети. Здесь были глинобитные стены, выбеленные известкой, узкое окно под самым потолком, затянутое слюдой вместо стекла. На полу — пара вытертых кошм, в углу — медный кувшин с водой и жестяной таз.
Пахло пылью, сухим деревом и чем-то сладковатым — может, ладаном, может, просто временем, которое здесь, казалось бы, остановилось.
Бойцы заходили внутрь, стягивали разгрузки, опускали оружие на кошмы. Движения у всех были усталые, экономные.
Ветер, массируя плечо, глухо чертыхнулся — видно, ремень автомата натёр за день. Учёный молча пристроил свой АКС к стене, прислонил так бережно, будто это не оружие, а больной ребёнок.
Громила вошёл последним, пригнувшись в низком проёме. Его РПК с тяжёлым стуком лёг на кошму, и здоровяк выдохнул так, словно скинул с плеч не пулемёт, а целую гору.
— Всё, — сказал я, окидывая взглядом группу. — Оружие оставляем здесь. Всё. Автоматы, подсумки, разгрузки. Фокс, Тихий — снимайте тоже. Мы идём без стволов.
Тишина повисла густая, как кисель.
Фокс первым понял, что я не шучу. Он молча положил свой АК на свёрнутый брезент в углу. Лицо его осталось непроницаемым, только желваки на скулах чуть заметно напряглись.
Тихий замер с разгрузкой в руках, не зная, то ли расстёгивать, то ли оставить на груди. Его глаза, круглые, как у совёнка, метнулись ко мне.
— Товарищ прапорщик… вдруг что случится? — голос его дрогнул. — Мы же без ничего…
Громила хмыкнул. Он уже развалился на кошме, закинув ногу на ногу, и ковырял ножом в каблуке своего сапога. С лезвия сыпалась рыжая, спекшаяся пыль.
— Без ствола ты не солдат, — прогудел он, даже не глядя на Тихого. — А без пяти минут двухсотый. Так как-то раз Дима мне сказал. Ну и я, знаете ли, с ним полностью согласен.
Тихий побледнел до корней волос, но промолчал. Его пальцы наконец нащупали пряжку разгрузки.
Ветер, сидевший на корточках у стены, тихо фыркнул. Учёный качнул головой и спрятал улыбку, уткнувшись в свой вещмешок.
Я отставил свой автомат в уголок. Потом снял ремень и стянул с него кобуру с пистолетом. Вынул «Макаров», отбросил кобуру к автомату.
В комнате стало тихо. Даже Громила перестал скрести ножом по подошве.
Я выщелкнул магазин. Проверил патрон в патроннике — посмотрел, как тускло блестит его латунная шляпка. Дослал обратно. Вставил магазин. Щелчок прозвучал в тишине неожиданно громко.
А потом я засунул ПМ за поясной ремень форменных брюк. Расположил его слева, там, где китель плотнее всего прилегает к телу. Опустил край — и пистолет исчез. Осталась только небольшая, почти незаметная выпуклость.
Тишина лопнула.
Ветер хрюкнул, зажимая рот ладонью. Учёный уже не скрывал улыбки — качал головой, словно говорил сам себе: «Ну жук, ну прапор…». Фокс смотрел на меня в упор, и в его обычно пустых глазах мелькнуло что-то похожее на… одобрение?
— Э-э, — протянул Громила, расплываясь в злой, довольной ухмылке. — Товарищ прапорщик, а вы хитрый парень, как я погляжу.
Он убрал нож в ножны при ремне, откинулся на кошму, заложив руки за голову.
— Ну лады. Тогда я хоть посижу, хоть поотдыхаю. А то заколебался по пылюке бегать.
Тихий смотрел на меня с таким выражением, будто я только что при нём не пистолет за ремень засунул, а раскусил гранату зубами. На его лице читалось настоящее благоговение. Правда, пополам с ужасом.
Я обвёл взглядом группу.
— Лисов, Тихий — со мной. Хворин, ты здесь за старшего. Без меня из помещения не высовываться. Оружие — под присмотром. Если что случится — даёшь сигнальную ракету. Понял?
— Так точно, товарищ прапорщик, — лениво потягиваясь, сказал Хворин.
— Понял, спрашиваю? — нажал я, и голос мой похолодел.
Хворин раздражённо засопел. Приподнялся на локтях, заметив, что остальные на него таращатся. Он закряхтел. Поднялся. Расправил китель.
— Понял, товарищ прапорщик, — сказал он несколько недовольно.
Я ему
