class="p1">Лицо старейшины не дрогнуло. Но я увидел, как зрачки его сузились, будто от резкого света. Его родственник, тот, что покрупнее, непроизвольно опустил руку к поясу, где под чапаном точно скрывалось что-то колюще-режущее или ударно-дробящее.
— Вы обвиняете меня в том, что я укрываю в своем доме врагов? — спросил старейшина, и его глаза неприятно сузились.
Я приблизился к старейшине. Смерил обоих его спутников таким взглядом, что те не шелохнулись, только состроили хмурые, деланно суровые лица.
— Вот смотрите, — негромко заговорил я, и в моем тоне послышался металл, — у меня сейчас два пути. Первый: я послушаюсь вас, разверну своих ребят и уйду. А потом этот солдат и его люди сделают в Чахи-Абе или его окрестностях то, за чем пришли. Может, это будет диверсия. Может, убийство кого-то из ваших же или моих. В таком случае очень скоро сюда приду уже не я с горсткой бойцов. Сюда приедет целая рота. С особистами. И они будут копать. И найдут все, что вы сознательно или бессознательно скрываете. И тогда вы будете отвечать не передо мной, прапорщиком, а совершенно перед другими людьми. С совершенно другими полномочиями.
Я сделал маленькую паузу, давая словам впитаться.
Старейшина хмурился, стараясь спрятать поблескивающий страх в глазах.
— Теперь… — несколько нерешительно начал он, но потом тон его стал жестче, — теперь вы мне угрожаете, товарищ прапорщик.
Я долго смотрел ему в глаза. Потом приказал:
— Лисов, собирай людей. Мы уходим. Ветер — доложить начзаставы. И давайте живей. Мне еще в штаб мангруппы рапорт писать. Пусть проверяют сами, что тут и как.
Бойцы, ждущие во дворе и за оградой, принялись несколько непонимающе переглядываться. Однако стали выполнять приказ. Ветер снял рацию с плеча.
— Нет, стойте, — вдруг решился старейшина, когда увидел, как я ухожу.
Я обернулся.
— Что будет, если я соглашусь? — прохрипел он, и его сильный, в общем-то голос сделался каким-то жалостливым, почти старческим. Соответствующим облику.
— Вы санкционируете мое присутствие, — сказал я. — Формально. Я проведу тихий поиск. Со всем уважением к местным традициям и жителям. Без стрельбы, без обысков на глазах у всей улицы. Я найду его, или его следы, и мы исчезнем. Вы отделаетесь испугом. Сохраните лицо и перед своим народом, и перед моим начальством. Но решить вам нужно сейчас.
Я отступил на шаг, давая ему пространство.
Мухаммед-Рахим молчал. Долго. Его пальцы сжали четки так, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то мне за плечо, поверх хлипкого заборчика, отделяющего двор от улицы. Но видел, наверное, совсем другое.
Он медленно перевел взгляд на меня. Вся напускная важность слетела с него как шелуха. Передо мной остался лишь усталый, напуганный старик.
— Я… — его голос стал сиплым, он откашлялся, — я не знаю, где чужаки. Клянусь Аллахом. Но… если они есть в Чахи-Абе, это мой позор. Я помогу вам… поговорить с людьми. Узнать.
— Хорошо, — кивнул я.
— Но, — он поднял палец, и в его тоне снова мелькнул огонек былой властности, — тихо. Ваши солдаты… пусть ждут здесь. Только вы. И… может быть, еще двое. Без оружия на виду. Нельзя пугать людей.
Я удержался от того, чтобы усмехнуться. Хитрый старик торговался до последнего, пытаясь сохранить крупицу контроля. Это было хорошим знаком. Знаком слабости.
— Без оружия на виду, — согласился я. — Я и двое моих. Через десять минут.
Я развернулся и пошел к своим, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и полный немой ненависти, впивается мне в спину. Сделка была заключена. Он будет тянуть время, кивать, водить меня по ложным следам. Но он сдал главное — разрешил мне быть здесь. Разрешил искать.
* * *
Воздух в низкой комнате был густой, пропитанный запахом свежеиспеченных лепешек, баранины с рисом и дыма от очага. Карим сидел на большом верблюжьем скате во главе маленького обеденного столика.
Ужин пах превосходно, да только аппетита у гончара совсем не было. Его заменило неприятное, скользкое чувство беспокойства, огромным слизнем ползающее по нутру.
Он медленно жевал, глядя в свою глиняную чашку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем.
Его жена, Зухра, сидела чуть поодаль, плечи её были напряжены, как струны. Она не ела, а лишь перебирала в пальцах край своего платка, украдкой бросая взгляды на запертую дверь в глухой задний двор. Там, в старом сарае для инструментов, были Они. Их гости.
Старая мать Карима, Мариям-апа, что-то негромко бормотала себе под нос, перебирая четки костлявыми пальцами. Её мутные глаза видели то, чего другие не замечали — страх в напряженном лице сына.
— Папа, а почему дядя Забиулла не выходит ужинать? — спросил средний сын, Али, с неподдельным детским любопытством. Он уже доел свою порцию и смотрел на дверь. — Он же гость.
Карим вздрогнул. Ложка слегка звякнула о край чашки.
— Он… он нездоров, сынок. У него… живот болит. И его друг ухаживает за ним.
— А можно я отнесу ему лепёшку? Мама говорит, на пустой желудок болезнь не уходит.
— Нет! — резче, чем хотелось, ответил Карим. Потом, видя испуг в глазах мальчика, смягчил голос: — Не надо. Они… они уже поели. Раньше. Им нужен покой.
Зухра тихо вздохнула. Её взгляд, полный немого укора, встретился с взглядом Карима. Она ничего не сказала. Не нужно было. Они оба знали, на какой крайний шаг он пошёл, пустив под свою крышу дальнего родственника Забиуллу и того молчаливого, странного человека с холодными глазами. Долг чести — это одно. Но страх за детей, за этот дом, за тихую жизнь, которая наконец наступила, когда Карим вернулся с гор и закопал свой автомат на пустыре — это другое.
— Мне сказали, у мечети сегодня русские солдаты ходили, — тихо, словно боясь спугнуть тишину, проговорила Зухра. — С носилками. И старейшина с ними говорил.
— Ничего страшного, — пробурчал Карим, отодвигая чашку. Есть он больше не мог. — Старый Юсуф сказал, они нашли в горах Ахмада, внука старика Гулам Хазрата. Это их дела.
— Их дела всегда становятся нашими делами, — прошептала она, но тут же замолчала, потому что младшая дочь, Амина, начала капризничать, требуя ещё топлёного масла в свой рис.
Карим закрыл глаза. В ушах стучало. Он вспоминал вчерашнюю ночь, когда Забиулла, бледный как смерть, с тёмным пятном на боку, постучался в его калитку. Вспоминал его слова: «Кровь за кровь, Карим. Вспомни свою раненную осколком ногу тогда, в горах. Вспомни, как я нес тебя на себе. Какое обещание ты дал мне тогда? Дал сам, без принуждения». И он, Карим, согласился. На три дня. Только чтобы дать им передохнуть, а потом и уйти.
