— Я здесь, папа, — бормочет Кай, его бронзовые щеки розовеют.
Бринн поднимает ногу и легонько ударяет его по лодыжке. Они улыбаются друг другу.
— Не знаю, можно ли применить термин «добра», — добавляю я, пожимая плечами. — Я можно сказать агрессивно добивалась его дружбы. Пришлось применить силу. У него не было другого выбора, кроме как подчиниться.
Бринн хихикает.
— Именно так я поступила с тобой, Элла. А теперь посмотри на всех нас! — Она мечтательно вздыхает. — Одна большая счастливая семья.
Я наклоняюсь, чтобы с ухмылкой прошептать ей на ухо:
— Может быть, когда-нибудь мы станем сестрами?
Выражение ее лица мрачнеет.
Но она быстро приходит в себя, покачивая головой вверх-вниз и изображая улыбку.
— Да.
Хм.
Мэтти подает голос рядом с нами, держа на коленях целый поднос рождественского печенья. Откусывая кусочек, он говорит:
— Тот, кто испек это печенье — мой новый лучший друг. Мы будем неразлучны.
— У нас в доме есть свободная комната, — подхватывает Пит.
— Предложение в силе.
— Пока печенье на столе.
Кай поднимает руку и убирает челку в сторону.
— Спасибо. Я откажусь от комнаты, но с удовольствием приготовлю вам печенье в любое время.
Печенье действительно выглядит фантастически. Каждое из них имеет замысловатый праздничный дизайн, от снеговиков до северных оленей, и выглядит так, будто их привезли прямо из престижной пекарни. У парня талант.
Я протягиваю руку, чтобы взять печенье, и когда откусываю кусочек, у меня глаза вылезают из орбит.
— Святое дерьмо. Безумно вкусно.
— Язык, Элла, — ругает мама.
— Святые малюски. Это безумно вкусно.
— Малюски — это ужасно, — говорит Мэтти, заметно вздрагивая.
— У него трипофобия, — говорит Пит.
Я моргаю.
— Святые фрихолес. Это безумно вкусно.
Кажется, все довольны. Мама и Риккардо продолжают беседовать, прижимаясь друг к другу на диване с каждым глотком пунша с ромом, размахивая руками и смеясь громче. Мэтти и Пит все еще обсуждают тему трипофобии, поэтому я решаю оставить взрослых, хватаю Бринн и Кая за запястья и утаскиваю их подальше от нового спора о том, почему стручки лотоса более неприятны на вид, чем скопления яиц насекомых.
Кай выглядит странно подвыпившим, когда мы пробираемся через парадную дверь, чтобы пообщаться на крыльце. Я сужаю на него глаза, холодный декабрьский воздух смягчается только ярким солнцем.
— Что ты пьешь?
— Пунш, — говорит он.
— Поконкретнее.
— Крепкий пунш.
Бринн ахает.
— Ах ты, негодяй! Можно мне немного? — Он протягивает ей стаканчик с хитрой ухмылкой, и она делает глоток.
Несколько секунд я наблюдаю за ними, оценивая их динамику. Кажется, им комфортно друг с другом. Может быть, даже слишком комфортно, учитывая, что Маккей находится по другую сторону белого сайдинга. Реакция Бринн на мой комментарий о «сестрах» проносится в голове, и я задаюсь вопросом, нет ли проблем в раю.
И высказываю свои подозрения, не нуждаясь в алкоголе, чтобы развязать язык.
— Как дела с Маккеем?
Глоток застревает в горле Бринн, и она заставляет себя сглотнуть.
— Что? Почему ты спрашиваешь?
— Просто любопытно. В последнее время вы двое кажется отдалились друг от друга.
— О. Ну… все было немного напряженно. Мы стали чаще спорить, и он, кажется, все время злится. Кроме того, я скоро уеду в колледж, так что не уверена, к чему это нас приведет. — Прикусив рубиново-красную губу, она отводит взгляд и смотрит на крыльцо. — В июне я переезжаю во Флориду. Буду жить у тети, пока не освоюсь.
— О, ничего себе. Тебя приняли?
Она кивает, не в силах сдержать улыбку.
— Университет Флориды.
— Это потрясающе. Поздравляю, — говорю я ей, подталкивая локтем. — Маккей не хочет поехать с тобой и попытаться все устроить?
Она пожимает плечами.
— Я так не думаю. Он хочет остаться здесь с Максом
— Правда?
— Наверное. Он сказал, что они заключили договор, когда были детьми. Они собираются путешествовать вместе. Увидеть мир.
Для меня это новость. Макс не говорит о будущем, и полагаю, что это заслуживает отдельного разговора. У меня нет желания оставаться в Теннесси, но оставлять Макса здесь звучит ужасно. Может, он поедет со мной? Маккей сможет присматривать за их отцом, пока тот выбирает свой собственный путь в жизни.
Кай прислоняется к перилам крыльца рядом с Бринн и забирает стаканчик, допивая последние несколько глотков.
— Отец хочет, чтобы я занялся медициной. Он дерматолог.
— Это то, чем ты хочешь заниматься? — спрашиваю я.
— Нет. Я хочу быть художником, — говорит он. — Папа говорит, что термин «художник» не существует, если он не сочетается с «борьбой», поэтому пытается направить меня в более благоприятное русло. По крайней мере, для него. — Он морщит нос от разочарования. — А что насчет тебя, Элла?
— Я уже и сама толком не знаю, — признаюсь я, чувствуя, как тяжелеет в груди. — Я всегда мечтала переехать в Мичиган и однажды работать на лошадиной ферме. Может быть, даже купить ее… если когда-нибудь смогу себе это позволить. Много земли, лошади, которые станут частью семьи, и самые красивые рассветы, и закаты, освещающие конюшни.
Они оба улыбаются мне, но я не могу улыбнуться в ответ.
Видение кажется зыбким, и меня охватывает смятение. Странно думать, что мечта всей жизни, тщательно сшитая из кусочков сердечных нитей и душевных узлов, может так легко распутаться. Распутаться мальчиком, его волшебными поцелуями и сильными руками. Мост, плейлист и вечный танец.
Мечту о Мичигане трудно поймать, когда мои руки заняты чем-то другим.
Мне кажется, что еще слишком рано так думать, но я не могу избавиться от ощущения, что Макс становится новой мечтой — той, которую я никогда не ожидала, но не могу игнорировать.
Минуту спустя дверь со скрипом открывается, и появляется Маккей. Он хмурится, глядя на Бринн и Кая, стоящих стоят так близко друг к другу, прислонившись к перилам, что их бедра соприкасаются. Кай поднимается и проводит рукой по волосам.
— Еда готова, — бормочет Маккей, прежде чем взглянуть на меня. — Макс искал тебя.
Я прочищаю горло.
— Отлично. Буду через минуту.
Он коротко кивает нам, бросает хмурый взгляд в сторону Бринн, а затем исчезает в доме. Она ничего не говорит, когда проходит мимо меня, стуча каблуками по крыльцу и натянуто улыбаясь.
Я наблюдаю, как она заходит в дом. Ее мечта о том, чтобы поселиться с Маккеем, теперь превращается в мечты о побережье Флориды и многообещающей новой карьере… в то время как мои собственные мечты висят на волоске.
***
После ужина при свете рождественской елки и множества красно-зеленых свечей мы открываем подарки. Наши животы полны печенья и лазаньи, а комната наполнена смехом и песнями. Я сижу со скрещенными ногами возле елки и вожусь с бахромой на новом нефритовом шарфе, который я получила.
Макс сидит рядом со мной, вытянув ноги и опираясь на ладони.
— У меня кое-что есть для тебя, — говорит он тихо, чтобы слышала только я.
— Правда?
— Да. Я хочу вручить тебе это наедине.
Мои глаза вспыхивают, а щеки разгораются.
— Еще один фокус с пальцами?
Он фыркает от смеха.
— Я оставлю это на потом.
Ухмыляясь, я собираю волосы и перекидываю их через одно плечо. У нас еще не было секса. Я все еще привыкаю к идее быть чьей-то девушкой после многих лет возведения антиромантических стен из камня, стали и кирпича. Каждый раз, когда мы подходим к той самой черте, я нажимаю на тормоза, переосмысливая все. Это смешно, потому что нам обоим по восемнадцать, и я знаю, что он готов. Я тоже думаю, что готова, но страх, пронизывающий до костей, всегда закрадывается в меня в тот момент, когда я уже готова сдаться. Наверное, так бывает, когда годами приучаешь себя бежать от эмоциональной связи и близости. Ты обнаруживаешь, что это не тот выключатель, который можно просто переключить, когда тебя охватит тоска.
