Но я не слушаю.
Я отгоняю это чувство и широко улыбаюсь.
— Да, — говорю я ей. — Мы будем там.
Ее лицо озаряется, когда я присоединяюсь к ней в коридоре, и мы обнимаемся, обмениваясь нежным взглядом, прежде чем отправиться на кухню за черничным пирогом.
Я сказала «да».
Согласилась пойти на вечеринку.
Но по странной причине не могу отделаться от ощущения, что только что согласилась на прощание.
ГЛАВА 25
МАКС
— Папа!
Стекло разбивается вдребезги. Ругательства отскакивают от наполовину выкрашенных стен. Сердце замирает в груди, а желудок падает к ногам.
Этого не может быть.
Нет, нет, нет.
Я зову брата через плечо:
— Маккей, мне нужна помощь!
Маленькая рождественская елка, которую Маккей помог мне срубить, валяется опрокинутой у моих ног, осколки разноцветных украшений разбросаны по полу. Папа в ярости, и это произошло ни с того ни с сего. Он помогал мне с галстуком для сегодняшней новогодней вечеринки, его руки тряслись, разбираясь с неподатливым узлом. Я хотел хорошо выглядеть для Эллы, поэтому папа предложил мне одолжить его костюм. С деньгами у нас туго, и покупать что-то новое не имело смысла.
— Ты такой красивый, Максвелл, — сказал отец, в глазах была гордость, а на лице нежная улыбка.
— Спасибо, папа.
Дрожащими пальцами он теребил сине-зеленую ткань, скользя по длине галстука. Все было хорошо. Даже идеально. Волшебный вечер с музыкой, фейерверками и полуночными поцелуями, которые могли привести к чему-то большему, занимал мои мысли, пока часы тикали до восьми вечера.
Затем отец замер, покачнулся на стуле напротив меня. Его сверкающие глаза стали тусклыми и ошарашенными. Он уставился прямо перед собой, сосредоточив внимание на моей груди, а затем медленно поднял голову, и наши взгляды встретились.
Я нахмурился.
Моргнул, глядя на него.
— Что за…
Он вскочил.
Пошатываясь, потянулся к старому маминому набору посуды, стоявшему на ближайшей полке, и начал швырять тарелки в дальнюю стену, одну за другой.
Я застыл от шока.
— Ты сукин сын, — прорычал он сквозь стиснутые пожелтевшие зубы. — Ты не имеешь права находиться в моем чертовом доме после того, что сделал.
Я схватил его за запястья, пытаясь остановить.
— Папа, не надо! — взмолился я, смятение душило меня. — Там никого нет. Только ты и я.
Его глаза были дикими, по подбородку стекала слюна, когда он вырывался из моей хватки.
— Ты ублюдок, Рик. Никчемный паразит, который украл у меня все.
Я снова потянулся к нему, прежде чем еще одна тарелка вылетела из его рук и разбилась возле входной двери.
— Я отвезу тебя в больницу.
— Черта с два! — Папа взмахнул рукой, и все, что стояло на кухонном столе, разлетелось в стороны: ваза с пуансеттиями, подаренная матерью Эллы, две недопитые кружки какао и свеча, которая попала на кружевную скатерть и быстро превратилась в смертоносную искру.
Я бросился тушить странствующее пламя, пока огонь не спалил весь дом, и посмотрел на отца, который направился в свою спальню, завалив по пути елку.
Дым клубится, а мое сердце разрушается по частям от ужаса.
— Маккей! Черт! — киплю я, зная, что мой брат находится в своей комнате, прямо по коридору. Я сдергиваю скатерть со стола и сердито комкаю ее, от едкого запаха горящей ткани у меня сводит живот.
Маккей плетется по коридору, выглядя отвратительно. Мрачные, блестящие глаза встречаются с моими, и в груди у меня все переворачивается. Я отбрасываю скатерть в сторону и сжимаю в кулак волосы.
— С папой что-то происходит, — говорю я ему, пиная беспорядок на полу.
Мой брат фыркает, оглядывая разрушения.
— Похоже, ты удивлен.
— Он трезв. Он был трезв, — настаиваю я. — Что-то не так. Мне все равно, что он говорит, я отвезу его в больницу.
— Удачи тебе. — Из-за двери папиной спальни доносится грохот.
Нахмурившись, я сужаю глаза на Маккея.
— Ты трезвый?
— Нет.
— Круто. Просто охренительно. — Я провожу рукой по лицу. — Ты мне нужен, чувак. Я не могу продолжать делать это один.
Он издает невеселый смешок.
— Один? — насмешливо повторяет он. — Ты не один. У тебя есть милая рыжеволосая девушка, которая считает тебя центром своей вселенной. Папа всегда тебя любил. И впереди у тебя блестящее будущее.
Я смотрю на него, все еще хмурясь.
— У тебя есть все, а у меня — ни черта. — Его челюсть напрягается, когда он скрещивает руки на груди. — Бринн меня бросила.
Я не могу сдержать приступ сочувствия, который пронзает меня, несмотря ни на что. Сглотнув, я отвожу взгляд и смотрю на разбросанное стекло.
— Мне жаль.
— О. Уверен, ты опустошен.
— Да. Я надеялся, что у вас все получится.
— М-м-м… — Маккей делает шаг вперед, пошатываясь. — Ты знал, что ни черта не получится. Когда это у меня что-нибудь получалось?
Злость берет верх над сочувствием.
— Прекрати нести чушь. Ты лучше этого.
— Но не лучше тебя.
— Это не соревнование! — кричу я, вскидывая руки вверх. — Что с тобой случилось? Что с нами случилось?
— Ты. — Он тычет пальцем мне в лицо. — Ты и твоя удача, твои высокие моральные принципы, твоя неспособность когда-либо видеть во мне равного себе… и она. — Его палец устремляется к переднему окну, нацеленный на дом Эллы. — Твой счастливый конец предначертанный звездами, так? Ты получаешь девушку. Получаешь сказку. А я не получу ничего. Очень хреновый конец. — Он выделяет каждое слово, его ярость нарастает.
Я чувствую то же самое.
Его слова несправедливы.
— Похоже на то, — бормочу я. — Я уеду после окончания школы. — Сердце замирает при этом признании, потому что мы с Эллой еще не обсуждали этот вопрос. Но я знаю, что она этого хочет… и думаю, что это то, что мне нужно. Подойдя ближе, скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на него. — Я держал оборону долгие годы, с тех пор как ушла мама. Я жертвовал всем ради тебя, папы, ради этого дома и этой семьи. Теперь твоя очередь. Ты можешь хоть раз взять на себя гребаную ответственность? Ты можешь позаботиться о папе, пока я пытаюсь жить хотя бы подобием нормальной жизни.
Маккей клацает зубами, обдумывая мою тираду.
— Ты уезжаешь с ней?
— Да, уезжаю.
— Ты мудак.
— Это я мудак? — парирую я. — Господи, Маккей. Я все для тебя делал. Готовил, стирал, брал на себя роль папиной сиделки, пока ты пил с приятелями, играл в баскетбол, ходил на свидания, жил и наслаждался своей молодостью. Теперь у меня наконец-то есть что-то, ради чего стоит жить, и я… — Я замолкаю, мгновенно пожалев о сказанном.
Его брови приподняты с явной обидой. Между нами воцаряется тишина, нарушаемая лишь эхом моих неосторожных слов. Маккей смотрит себе под ноги, выражение его лица увядает. Мышцы напрягаются.
— Что-то, ради чего стоит жить, да?
Я моргаю и качаю головой.
— Я не это имел в виду.
— Нет, это.
— Нет… нет, я просто имел в виду, что у меня наконец-то появилось что-то для меня. — Я прижимаю ладонь к груди. — Я заслужил это.
— Верно. — Борьба оставляет его, он делает шаг назад и смотрит в коридор, где шум уже затих. — Мне нужно проветрить голову.
— Маккей…
— Не ходи за мной, — говорит он, поворачиваясь на пятках. — Ты прав, Макс, ты заслуживаешь жизни без своего бесполезного брата. Неважно, что мы заключили договор, когда были детьми. Неважно, что я годами отвлекал себя бессмысленной ерундой, умоляя ускорить время, чтобы мы наконец смогли вместе уехать из этого гребаного города и отправиться за мечтой, которую ты мне обещал.
Мои губы раздвигаются, но слов не выходят.
Слезы затуманивают мое зрение.
Я вспоминаю лето на озере, когда мы погружались под воду и смотрели друг на друга сквозь стену тумана и серости. Там разворачивалось будущее, будущее для нас обоих. Где-то далеко отсюда, мы вдвоем путешествуем по миру, осматриваем достопримечательности и навсегда оставляем все позади.
