него там стряслось?
— Присядь в машину, поговори со мной, — просит он.
Издаю тяжелый вздох, поправляю на плече лямку от сумочки и все-таки делаю шаг к машине Миграна.
Он открывает для меня дверь.
Едва оказываюсь в салоне, в нос бьет неприятный запах цитрусового освежителя. Ананасовый, кажется, с примесью аромата роз. Бесит! Ровно так же, как и сам Мигран, который быстро устраивается на водительское место.
— Говори, пожалуйста, кратко и по существу. — Я чуть задираю подбородок.
Мигран выжидательно на меня смотрит, почти сразу понимает — не смягчусь.
А потом вдруг тянется к заднему сиденью и достает оттуда букет белых роз.
— Считай, белый флаг, — говорит Мигран. — Давай заканчивать войну, пожалуйста…
Так вот откуда пахло розами. Что он задумал? Ведь задумал же!
— Хочу заметить, не я начинала боевые действия, — подмечаю, строго смотря на Миграна.
Но розы все-таки беру.
Красивые, сволочи! Нежные такие…
— Вот тебе еще одна причина не ругаться, — сообщает Мигран.
Снова тянется на заднее сиденье машины, на этот раз достает файлик с бумагами и сует мне в руки.
— Если согласишься, прокатимся к нотариусу, все заверим.
Читаю заглавие документа, а это дарственная на кондитерскую.
— Ты же вроде бы перечислил ее в соглашении по разделу имущества, — сверлю мужа взглядом.
— Какая разница? — спрашивает он. — Сейчас тебе ее отдаю без всяких разделов, без всяких условий. Владей, наслаждайся. Насколько я знаю, дареное не делится, будет только твое.
Я торопею, снова перечитываю заглавие договора. На какие-то секунды представляю себя в этой кондитерской.
В уши льется ласковый голос Миграна:
— Улечка, увольняйся. Не нужен тебе тот ресторан, у тебя будет своя шикарная кондитерская, ты там будешь делать что хочешь…
— Ну вот, а говорил без условий! — хмыкаю с досадой. — А сам сейчас говоришь, чтобы увольнялась. Далась вам моя работа! Близнецы говорят — мать должна дома сидеть, теперь еще и ты на мозги капаешь.
— Улечка, стоп! — Мигран вставляет вперед ладонь. — Никаких условий, все, закончили. По-человечески прошу, прими в дар. И возвращайся с детьми домой, я уже начал собирать вещи…
— Я еще не решила по поводу развода, — честно говорю ему. — И бумаг твоих не подписывала, так что рано ты собрался с вещичками на выход.
— Не надо ничего подписывать, — вдруг сообщает Мигран. — Пока ты со мной в браке, оно и так все твое, я ж ведь ради тебя это все… Ради наших детей!
— А если решу разводиться, что тогда? — фырчу с недовольным видом. — Ереваном не напугал, так и знай.
— Если решишь… Все равно все тебе отдам, — вдруг говорит Мигран. — Хоть мне этот развод что смертный приговор.
Он с такой обреченностью это выдает, что мне становится его даже чуточку жаль.
Смотрю на мужа во все глаза, а он продолжает меня шокировать:
— Ты скажи мне, Уль, не любишь больше, да? Поэтому простить не хочешь? За двадцать лет осточертел тебе?
Скотина! Бьет по самому больному!
Ведь он мне совсем даже не осточертел за двадцать лет. И за следующие двадцать вряд ли осточертеет. Я очень скучаю по нашей прошлой совместной жизни, по его ласкам. Люблю его по-прежнему, сволочь такую. Люблю, и все тут. А простить все равно не могу.
— Как же ты не поймешь? — Смотрю на него с обидой. — Не в любви дело!
— А в чем? — хлопает он своими длиннющими черными ресницами.
И без разницы, что ему сорок, они у него не то что не поредели с годами, но даже не посветлели.
— В том, что я тебе больше не доверяю! — кричу на Миграна. — Ты понимаешь, все прошлые двадцать лет я была в тебе уверена. Знала, что ты моя опора, что у нас дом, совместный быт, что я могу на тебя рассчитывать. Я всю себя тебе вверяла! А ты в один день все разрушил, когда за шкирку меня взял, как котенка, и выкинул!
Муж сидит пристыженный, смотрит на меня во все глаза.
А я продолжаю:
— Ты ведь меня в никуда выкинул! У меня, конечно, были свои деньги, но на тот момент ты этого не знал! Ты потребовал, чтобы я даже отправила тебе обратно деньги на расходы по дому. То есть теоретически у меня на карте мог остаться ноль без палочки. Тебя не волновало, куда я пойду… Если бы не подруга и не мои накопления, что бы я делала? Бомжевала? Именно этого ты и хотел! Чтобы я бомжевала! Это тебе простить не могу…
Мигран нервно сглатывает, пытается оправдаться:
— Я ведь почти сразу приехал, я…
— Потому что узнал о моей беременности! — напоминаю ему. — А если бы ее не было, когда бы приехал?
— Беременна, не беременна, но я же приехал! — стоит он на своем. — И все готов…
— Все готов? — щурю глаза. — Хорошо! А давай ты у нас теперь побомжуешь, раз на все готов!
— Это как? — спрашивает Мигран с оторопелым видом.
— Отдавай мне свой кошелек, — начинаю я перечислять, — ключи от дома, от машины… И чеши на все четыре стороны! Как тебе идея? Кстати, к матери ты тоже пойти не сможешь! У меня ведь нет больше матери, а ты должен прочувствовать то, что прочувствовала я. Каково это остаться без копейки денег на улице, да еще и без родственников. Давай, Мигран! Ну? Струсил? А окажись ты на моем месте хоть на сутки, хоть на несколько часов, тогда бы понял, на что я так обиделась.
— Окей, — вдруг отвечает мне Мигран.
А потом начинает выворачивать карманы.
Мне на колени кладется его бумажник, ключи от дома.
— И телефон тоже давай, — напоминаю. — Так будет честнее, ведь у тебя там банковское приложение, считай живые деньги.
На мои колени ложится и его телефон.
— Сутки, Ульяна, — говорит Мигран. — Побомжую одни сутки, и после этого мы поговорим.
— Ладно, — отвечаю с ехидцей. — Вот только если я узнаю, что ты это время провел у мамы или других родственников, считай квест провален.
Он кивает и вдруг беспокоится:
— А как же лексус? Тут его бросать?
— Не бойся. — Я снова ехидно ему улыбаюсь. — Хоть раз за эту неделю с комфортом доберусь домой. Я ведь все еще вписана у тебя в страховку, так? Права при мне.
— Да забирай хоть насовсем, — рычит он и вправду выходит из машины.
Я же остаюсь в салоне.
Наблюдаю за тем, как Мигран шагает по тротуару, уходит все дальше.
Я наговорила ему все на чистом адреналине, но довольно быстро наступает откат.
Смотрю на свои руки, на розы, ключи и кошелек Миграна, бумаги на кондитерскую.
Что за бес
