становится почти невозможно.
Мне никогда не было достаточно дела ни до кого, чтобы заставить улыбнуться, но когда дело касается Алины, я сделаю всё, чтобы сохранить свет в её глазах.
Поэтому я беру дело в свои руки.
Когда я приближаюсь к ней, она поворачивает голову ко мне, её губы лишь слегка изгибаются вверх.
— Привет. — Она убирает волосы и кладёт книгу на столик рядом с собой.
«Мы уезжаем».
Она приподнимает бровь. — Куда?
«Собери сумку на ночь». Я поворачиваюсь на каблуках и направляюсь к входной двери.
— Подожди! — кричит она, быстро появляясь рядом со мной. Я усмехаюсь, зная, что любопытство не позволило бы ей остаться. Она тянет меня за рукав куртки. — Куда мы едем?
Я пожимаю плечом.
Она надувает губы. — Могу я получить хотя бы намёк?
Качаю головой.
Она скрещивает руки на груди, выпячивая бедро в сторону.
— На сколько ночей мне собираться?
Я показываю два пальца.
Она тревожно закусывает нижнюю губу. — Нас будет только двое?
Киваю, наблюдая, как она ведёт безмолвный спор в своей красивой голове. Я поднимаю руку, сжимая её подбородок, приподнимая её лицо, пока её глаза не встречаются с моими.
— Доверяешь? — спрашиваю я хриплым шёпотом.
Её мягкие губы приоткрываются. — Больше, чем чему-либо.
Тепло наполняет мою грудь от её немедленного ответа.
Я опускаю голову и целую её. Медленно и обнадёживающе, прежде чем отстраниться.
«Я буду в грузовике».
Она усмехается, затем быстро поворачивается и направляется в мою комнату. Или, думаю, в нашу комнату.
Час спустя, когда мы съезжаем с шоссе, она прижимается лицом к окну.
— Зачем мы едем в аэропорт?
Я сворачиваю на частную подъездную дорогу, направляясь прямо к семейному самолёту, уже ожидающему на взлётной полосе. Выйдя наружу, обхожу машину и открываю её дверь, беру её за руку, в то время как экипаж забирает наши сумки. Её взгляд поднимается к самолёту, затем возвращается ко мне, брови хмурятся.
— Но ты ненавидишь летать… — Она закусывает нижнюю губу. — Так зачем мы садимся на этот самолёт?
«Потому что я сделаю для тебя что угодно, включая то, чтобы посмотреть своим страхам в глаза».
Я сжимаю её руку, веду вверх по трапу и внутрь салона. Она устраивается на диване, пока я проверяю всё с пилотом и экипажем, убеждаясь, что всё готово. Когда возвращаюсь, я вижу, что она смотрит в окно.
Я сажусь рядом с ней, и она поворачивается ко мне.
— Теперь ты скажешь мне, куда мы отправляемся?
Я делаю вид, что обдумываю её просьбу, и в конце концов качаю головой.
Она закатывает глаза, смеясь.
Как только самолёт начинает двигаться, мои пальцы сжимают кожаные подлокотники, костяшки белеют.
Алина засовывает руку в сумку и достаёт несколько книг. — Я не знала, куда мы едем, поэтому взяла их с собой. Хочешь, я почитаю?
Я быстро киваю, зная, что звук её голоса мгновенно успокоит нервы, бушующие во мне.
Словно мы делали это сотню раз раньше, она придвигается ближе, идеально прижимаясь ко мне, когда моя рука обхватывает её. Наши тела сливаются вместе с лёгкостью, которая кажется естественной. И когда её голос заполняет пространство, ровный и успокаивающий, мои бешено мчащиеся мысли затихают. Я даже не замечаю момента, когда самолёт отрывается от земли, исчезая в тёмном небе.
Часы спустя голос капитана разносится по салону, инструктируя нас приготовиться к посадке. Я нежно глажу Алину по руке, и её голова, покоящаяся на моём бедре, двигается, когда она просыпается, моргая.
Она издаёт мягкий зевок. — Мы на месте? — Садясь, потягивается, поднимая руки над головой, затем поворачивается, чтобы выглянуть в окно.
После посадки я веду её вниз по трапу, где уже ждёт машина. Она садится рядом со мной, тихая, но внимательная, наблюдая, как проплывает мир за окном, пока мы покидаем аэропорт и выезжаем на шоссе.
Затем она видит это.
Знак, на котором написано: «Bienvenue à Paris».
Её глаза расширяются, когда она смотрит на меня через плечо.
— Мауро… Мы в Париже?
Я киваю, внезапно волнуясь, что она подумает, будто это слишком много.
«Это слишком много?» Для меня так не кажется, когда я желаю подарить ей весь чёртов мир.
К моему облегчению, её руки обхватывают меня, когда она прижимается своим телом к моему.
— Я не могу поверить, — шепчет она, звуча ошеломлённо. — Я всегда хотела приехать сюда.
«Я знаю».
Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, её руки лежат на моей груди.
— Спасибо. — И затем она улыбается. По-настоящему улыбается. Такой улыбкой, что перехватывает дыхание в моих лёгких, такой, какой я не видел несколько дней.
Не теряя ни секунды, я захватываю её губы в поцелуе, вкладывая в него всё, что не могу сказать. Она тает во мне, её тело прилепляется к моему, когда мои руки обхватывают её, прижимая к моей груди.
Машина замедляется до остановки, и водитель прочищает горло.
— Сэр, — говорит он с густым французским акцентом. — Мы приехали.
Я выхожу из машины и поворачиваюсь, чтобы подать Алине руку.
Мы стоим перед небольшим зданием, и Алина читает вывеску: — Lire C’est La Vie.
Её глаза блестят. Я кладу ладонь ей на щёку, заставляя посмотреть на меня. Мои брови сходятся, когда я замечаю, как по её лицу скатываются первые слезинки. Большим пальцем я быстро стираю их.
«Я сделал что-то не так?»
— Ты привёз меня в тот самый книжный магазин, который часто посещала моя мама. — Её пальцы обхватывают моё запястье. Она закусывает нижнюю губу, смахивая слёзы морганием, и смотрит мне в глаза. — Я не могу поверить, что ты сделал это для меня.
Я наклоняюсь, проводя губами по её уху. — Всё… — Я с трудом сглатываю, борясь с болью, проходящей по горлу, отчаянно пытаясь закончить эту фразу. — Что угодно… для тебя.
Колокольчики звенят, когда дверь рядом с нами открывается.
— Ах, Monsieur Alarie! Bienvenue à Lire C’est La Vie, — женский голос окликает меня, и я поворачиваюсь к ней лицом, взяв руку Алины в свою, переплетая пальцы. Женщина, которую, как я предполагаю, зовут Элоиза, владелица, широко улыбается, открывая для нас дверь и жестом приглашая войти.
Я знаком с французским, учитывая, что это был один из языков, которым наш отец заставлял нас учиться и говорить в детстве, но
