набил.
К полудню небо затянуло, с Амура подул ветер, и погнал снег по дороге. Мы дважды останавливались на станциях, заносили батарейный ящик в тепло. Федор Матвеевич сам проверял войлок и крышку, и только потом разрешал выносить его обратно.
Путь до Лончаково теперь виделся иначе. Каждый поворот линии, каждая избушка у тракта и любой след, уходящий к столбам, мог что-то да значить. Один раз заметили свежую колею, свернувшую с дороги.
— Может, проверить? — спросил Семен.
Федор Матвеевич даже головы не повернул.
— Пока у нас бумаги на осмотр линии, а не всех дорог в крае.
К Лончаково подъехали через двое суток, заночевав по пути на знакомых постоялых домах. Над крышами висел печной дым, у правления горели два фонаря.
Моренченко натянул вожжи.
Федор Матвеевич велел занести ящики в сени и только после этого вошел в правление.
Овсянников уже вернулся. Он сидел за столом в застегнутом мундире, будто ни задержания, ни допросов, ни всей телеграфной неразберихи не было. У окна стоял крестный. Степан Анисимович поздоровался с нами кивком и снова повернулся к атаману.
— Наконец-то, — сказал Овсянников. — Вас еще два дня назад ждали. Я уж решил, что в Хабаровке вас в штаб определили.
— Ждали бумаги и распоряжения по дальнейшей службе, — ответил я.
— Показывай.
Я передал ему пакет. Овсянников проверил печать, разрезал край ножом и прочитал сначала сопроводительное письмо, затем отдельный приказ. Крестный подошел ближе.
— «До особого распоряжения приказы, полученные по телеграфу, исполнению не подлежат, — прочел атаман вслух. — Все служебные распоряжения принимать только в письменном виде, за подписью уполномоченного лица и с доставкой нарочным».
Он отложил лист.
— Значит, телеграф теперь только для красоты?
— Сообщения принимать можно, — сказал Федор Матвеевич. — Исполнять нельзя, пока не придет подтверждение на бумаге.
— Хорошо придумано. Телеграф ради скорости ставили, а теперь возле него еще и вестового ждать будем.
— Это временно.
Овсянников взял следующий документ. В нем значилось, что старший телеграфист Леонов направлен для внеочередной проверки тракта, а Андрей Громов и Семен Бирюков поступают в его сопровождение. Атаман прочитал наши имена и передал бумагу крестному.
— Тут все ясно. Осмотр столбов, изоляторов и линейных избушек. Подводы и ночлег предоставлять по требованию. Начнете с участка в сторону Козловской.
— Так точно.
— Сегодня уже поздно. Федора Матвеевича определим в гостевой дом. Вас двоих с утра жду здесь.
Пока Леонова устраивали, я отправился к Саше: надо было успокоить ее и наконец отдать покупки из Хабаровки.
До куреня бабы Серафимы добежал быстро. В окнах горел свет. Едва успел постучать, дверь распахнулась. Саша остановилась на пороге, потом шагнула ко мне и крепко обняла.
— Ты опять задержался? Обещал еще два дня назад вернуться.
— Бумаги, Саш...
Она отстранилась и внимательно меня осмотрела.
— Опять хитришь.
— Почему сразу хитрю?
— Потому что руки вон побиты и царапина на лице.
Я рассмеялся и протянул ей холщовый мешок, который она дала мне перед отъездом.
— Держи. Ткань на парочку, подкладка, тесьма, крючки, пуговицы, нитки, кружево. Отдельно белая ткань на фату, восковые цветы: белые и один красный. Для перевязочных комплектов тоже все взял, с запасом.
Саша потянула мешок в комнату и стала выкладывать свертки на стол. Светлую материю приложила к своему образцу, проверила подкладку, пересчитала катушки и крючки, осторожно развернула ткань на фату.
Темно-вишневый платок я оставил напоследок.
— Ну что, получилось выбрать то, что нужно?
Она накинула платок на плечи и посмотрела на себя в маленькое зеркало.
— Получилось! Очень красивый.
Серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек Саша долго рассматривала, потом приколола к платку.
— Спасибо.
— Я еще кольца смотрел. Подумал, если случай выпадет, съездим вместе в Хабаровку и выберем.
— Выберем, Андрей, обязательно. Только знать бы, когда свадьба.
Это было обоим известно. После Крещения, в первый же день, как отец Филарет дозволит. Но точной даты пока не было.
Саша убрала покупки, затем принесла из соседней комнаты два туго скатанных свертка.
— Вот. Два комплекта готовы.
Внутри лежали просторные белые рубахи с капюшонами и такие же штаны. На локтях и коленях ткань была усилена вторым слоем, пуговицы прикрыты материей, чтобы не цеплялись.
— Капюшон глубже сделала, — объяснила Саша. — И прорези под ремень оставила. Ты же все равно оружие поверх носить будешь.
Я скатал оба комплекта и уложил в мешок.
— Утром уходим к Козловской.
— Надолго?
— Не знаю. Может, на несколько дней.
Она проводила меня до двери. На крыльце мы еще раз обнялись. Саша тихо сказала:
— Возвращайся скорее. А с кольцом разберемся и без Хабаровки.
Домой я вернулся к ужину. Пелагея Александровна выставила на стол большой круглик с рыбой.
Никитишна, завидев меня, поднялась и обняла так, будто мы целый год не виделись.
Олег, не дожидаясь, пока я сниму полушубок, с порога принялся расхваливать печь в моем доме. Уже дважды хорошенько протопил ее, предварительно замазав трещины возле топки.
— Ну что, жених, снимай справу. — тётя Поля улыбнулась, — пора бы ее в порядок привести, а то от тебя дорогой больно разит. Скоро жена будет обихаживать, а пока уж тетка приглядит.
Я переоделся в домашние штаны и рубаху, перекрестился на образа и присел подле Степана Анисимовича.
— Аркадий как? — спросил крестный.
— Все хорошо. Работы много. Велел поклон передать. — Я достал из ранца кисет с китайским табаком и передал крестному.
Крестный развязал кисет, понюхал табак и довольно хмыкнул.
— Значит, не забыл еще, какой я курю.
Он отсыпал немного в трубку и убрал кисет во внутренний карман.
— Стало быть, сопровождать будете Федора Матвеевича.
— Угу. Столбы осматривать станем, изоляторы проверять.
— И только?
— Вы же приказ сами видели.
Степан Анисимович раскурил трубку, выпустил дым и некоторое время смотрел на меня сквозь него.
— Ох, Андрей, Андрей, воробей! Я много чего вижу. И то, что между строк не написано, иной раз тоже примечаю.
Я промолчал.
Крестный поднялся, вышел в сени и вернулся с двумя плоскими овальными рамами, переплетенными сыромятными ремешками. К каждой были привязаны носковые петли и длинные ремни.
— На, держи.
— Снегоступы?
— Гольдские, легкие и дюже крепкие. Мне старый Ульма еще осенью выменял. По насту на них хуже, чем на лыжах, зато в рыхлом снегу не провалишься.
Я взвесил их в
