ответом. В Хабаровке подготовят несколько ложных распоряжений: маршруты разъездов, места дневок, передвижение подвод. Если противник и вправду сидит на линии, рано или поздно отреагирует.
— А если не отреагирует?
— Тогда и сами будем сидеть дальше. Записываем все: время, вызов, ответ, содержание, повторы. Даже если покажется пустяком.
— И все, что от Камня-Рыболова до Казакевичевой по этой нитке пройдет, тоже у нас будет?
— Если пройдет через наш участок, то, конечно, услышим.
— Люблю свою службу, — вздохнул Рыжий. — Особенно когда заранее обещают, что она будет вот такой нудной.
— Нудная служба обычно выходит спокойнее, нежели веселая, — улыбнулся Леонов.
На первый столб он полез сам. Закрепился кошками, добрался до перекладины и долго возился у провода.
— Андрей, держи конец!
Я натянул спускаемый провод. От столба мы повели его не прямо к избе, а дугой, пряча за стволами в кустарнике. Там, где открытого места избежать не удалось, провод закрепили низко и замаскировали.
На второй столб Леонов заставил лезть меня.
— Подымайся.
— Только приехали, а уже самое ценное мне доверили.
— Самое ценное на столе в избе лежит. Если сверзишься, приборы не пострадают.
— Утешили, Федор Матвеевич.
Рыжий остался внизу страховать. Я вбил кошки в обледенелый столб и полез. С непривычки зубья пару раз соскользнули, сапоги повело в стороны. Добравшись до перекладины, перевел дух.
Провода уходили в обе стороны: назад, к Козловской, и дальше по тракту. На одном из фарфоровых изоляторов белела свежая царапина.
Я провел по сколу пальцем.
— Федор Матвеевич!
— Что?
— Здесь недавно работали.
Леонов поднялся следом, осмотрел крепление и вынул складную лупу. Несколько секунд разглядывал штырь и ушко изолятора.
— След от инструмента, и правда свежий.
— Эпов говорил, столб меняли этим летом.
Федор Матвеевич подцепил ногтем какую-то крохотную щепку у железного штыря, завернул ее в клочок бумаги и сунул в карман.
— Спускайся.
К сумеркам закончили. Отвод завели в избушку под самой крышей и пустили по стене к столу. Снаружи еще раз прошли весь путь от столба до избы. На открытом месте провод почти сливался с серыми ветками, а возле стены уходил под край крыши. С тракта его можно было заметить, только зная, куда смотреть.
Леонов еще раз прошел все соединения, проверил цепь по прибору и только после этого кивнул.
— Работает.
Семен, сидевший возле печи, сразу оживился.
— Уже слушаем?
— Уже.
Аппарат пока молчал.
Мы поели сухарей, вяленой кеты и саломахи, которую успел сварганить Рыжий. После того, как повечеряли я спросил Леонова:
— Федор Матвеевич, утром можно к Ильке в гасян сходить? Дядя еще в Хабаровке говорил: гольды могли видеть чужих возле линии. Заодно проведаю побратима.
— До темноты вернешься?
— Вернусь.
— Тогда иди. Но сперва запомните порядок дежурства.
Ночь разбили на смены по три часа. Федор Матвеевич напомнил главное: если пойдет непонятная передача, будить его сразу.
Мы сменяли друг друга у стола, остальные спали на лавках, укрывшись полушубками. Время от времени аппарат оживал, лента ползла, механизм выстукивал точки и тире. Пришло сообщение о фураже, потом о погоде, еще позже кто-то запросил время отправления подвод. Все ровно то, чем старый телеграфист обещал забить нам голову.
Едва рассвело, меня сменил Леонов, а Рыжий еще спал.
Я собрался быстро. До гасяна предстояло идти через распадки, поэтому достал снегоступы, которые накануне дал крестный. Перетянул ремни на сапогах, проверил револьвер и повесил через плечо «Ли-Метфорд».
Федор Матвеевич так увлекся лентой, что, кажется, только кивнул мне вслед.
До гасяна добрался примерно за час-полтора.
На этот раз подошел со стороны реки. В прибрежных кустах что-то мелькнуло. Секунда, и на открытое место вышел Анда.
Тигр снова прибавил, в движениях почти не осталось прежней нескладности: тяжелая голова, широкие лапы, крепкий загривок. Он остановился, принюхался, узнал меня и подошел.
Ткнулся носом в ладонь, затем отступил и уселся, обернув хвост вокруг лап.
— Здорово, братец, гляжу не забыл.
Анда глухо уркнул.
Из крайнего де вышел Пасса. Старик щурился в серый утренний свет, пока не разглядел меня, потом поднял руку и что-то быстро сказал по-гольдски.
— Андрей! Духи привели тебя в добрый час.
— Здравствуй, дедушка Пасса.
Из соседних де начали выходить люди, кивали мне, кто-то окликнул по имени. Гасян только просыпался. Над крышами тянулся дым, у проруби возились мужчины, возле вешал женщина стряхивала снег с замерзшей рыбы.
Пасса махнул рукой, приглашая в свое де. Анда пошел следом, но у самого входа улегся на снег и положил морду на лапы, будто встал на охрану.
Илька лежал на настиле под двумя одеялами. За время после лазарета лицо еще не вернуло прежний цвет, но взгляд уже был ясный. Повязка на груди выглядела свежей.
Побратим повернул голову и улыбнулся.
— Андрей. Здорово ночевал.
— Слава Богу, Илларион. Как здоровье?
— Сесть могу, если медленно. Дышать могу, если неглубоко. В тайгу пока не пускают, — обреченно вздохнул он. — А мне бы на охоту…
— И правильно делают.
Илька попытался усмехнуться и тут же поморщился.
— Болит?
— Когда кашляю. И если глубоко вдохнуть.
Я рассказал про Леонова, линию и избушку.
Илька сразу перестал улыбаться.
— Наши охотники и правда людей в тайге видели.
— Каких?
— Сначала двое было. У них ящики, мотки провода, железо непонятное. Шли возле тракта, вроде ремонтников. Потом еще троих заметили. Те держались отдельно, старались никому на глаза не попадаться, сторожились постоянно.
— Давно это было?
Илька назвал время. Выходило, примерно тогда же, когда по участку ходили те самые «ремонтники», о которых говорил Эпов.
Пасса сидел у очага и перебирал сухие корешки.
— Люди идут по тайге, — сказал он по-русски. — Но она их не любит.
— Почему так?
— Зверь к их следу не подходит. Птица замолкает раньше, чем они покажутся. Даже дым они прячут, как человек, которому есть чего бояться.
Илька посмотрел на меня.
— Дед говорит, они чужие.
Пасса бросил корешок в огонь.
— Сколько будешь возле белой дороги?
— Пока не закончим.
— Тогда смотри не только на провода.
— А на что ещё?
— На тех, кто сам на них глядит.
Старик помолчал, глядя в огонь.
— Два берега долго смотрят друг на друга через белую воду. Пока лед крепок, людям кажется, что река стала дорогой. Потом лед ломается, и каждый вспоминает про свой
