пауза и еще один.
Карандаш в руке Леонова хрустнул.
— Что теперь? — спросил я.
Он поднял на нас глаза.
— Ответ.
— Что передают? — рявкнул Рыжий.
Федор Матвеевич медленно произнес:
— «Люди на месте».
Глава 16. Ледовое побоище
Я оглядел избушку. За окном бушевала метель, но оставаться здесь было нельзя. Нас трое, пленных двое, один ранен и в любую минуту может свалиться в беспамятство. Если подельники смекнут, что их группа пропала, то поднимут тревогу. А сколько у них людей и чем вооружены, мы не знали. До Козловской в хорошую погоду не больше трех часов. В такую метель как повезет, но другого выхода я не видел.
— Уходить надо, — сказал я.
Рыжий поднял на меня взгляд. Сам он уже все понял, но, похоже, ждал, не предложу ли чего получше. Переждать метель здесь было заманчиво, только к утру избушка вполне могла превратиться в ловушку.
Леонов стоял у стола, снова просматривая телеграфную ленту, и постукивал пальцем по краю деревянного ящика с батареями. Потом поднял глаза и кивнул.
— Выходим в Козловскую сейчас же. Эпов должен узнать обо всем как можно скорее.
Он занялся аппаратом и батареями. Проверил катушки, ключ, провода, клеммы, пластины.
— Провода забираем? — спросил я.
— Сматываем. Все, что цело, лишним не будет.
Рыжий уже вытаскивал из угла моток и перегибал провод, проверяя изоляцию. Я помог уложить его. Бумаги и телеграфные ленты собрали в отдельный мешок.
Пока мы с Леоновым возились с оборудованием, Рыжий еще раз обыскал пленных. Вывернул карманы, прощупал сапоги, снял ремни. Из-за голенища одного вытащил узкую заточку.
— Гляди-ка, — буркнул он.
Раненому снова перемотали плечо. Веревку пропустили под локтями, стянули за спиной. Ноги тоже связали, но так, чтобы он мог передвигаться короткими шагами.
Со вторым не церемонились: руки за спину, путы на ноги, потом еще одной веревкой соединили обоих между собой.
Когда закончили, я оглянулся на печь. Угли почти прогорели. Рыжий принес охапку снега и засыпав погасил ее окончательно.
— Выдвигаемся, — сказал Леонов.
Оборудование укрыли плотнее, чем прежде. Батареи обернули полушубками, сверху уложили мешки. Пленных посадили рядом. Раненого устроили так, чтобы его не мотало на кочках и не выбросило, если полозья провалятся в рыхлый снег. Леонов еще раз проверил крепления ящиков и сел на облучок. Мы с Рыжим устроились сзади, по обе стороны от пленных. Тесновато, зато все под присмотром.
Едва выехали, ветер ударил с новой силой. Снег взметало в воздух сплошной стеной, видимость упала почти до нуля.
Лошадям было тяжело. Полозья то легко скользили по насту, то вязли в переметах. Избушка быстро исчезла за белой завесой.
Телеграфные столбы стали нашим единственным ориентиром. Темные расплывчатые силуэты возникали в белесой круговерти и снова исчезали. Иногда между двумя опорами мы долго не могли найти следующую, начинало казаться, что линия оборвалась. Потом впереди проступал очередной столб, и Леонов направлял лошадей к нему. Без линии мы запросто могли сбиться с дороги и угодить в овраг или распадок.
Леонов сидел впереди, подняв воротник до ушей. Не оборачивался, лишь время от времени подтягивал вожжи, когда лошадей сносило с колеи. Рыжий, наоборот, без конца вертел головой: пленники, дорога, лес по сторонам. Будто ждал, что из ближайшего сугроба полезет еще одна группа супостата.
Накрытые с головой пленники лежали тихо. Только раненый изредка тяжело вздыхал и шипел от боли.
Проехали с полчаса. Ветер чуть стих, и я решил попробовать его разговорить.
— Как тебя зовут?
Он повернул голову не сразу. Посмотрел на меня исподлобья и хрипло спросил:
— Вам что с того?
— Надо понимать, кого везем. Случись с тобой что, а мы даже не будем знать, что на кресте написать.
Он криво усмехнулся.
— Да какая разница. Напишите: Иван Непомнящий. Небось не в первый раз вам такое.
Рыжий уже открыл рот, но я остановил его движением руки.
— Можно и так. Только на Божьем суде имя человека чего-нибудь да стоит. Говори, как зовут и откуда ты.
Пленный помолчал.
— Мочулла, — сказал он наконец. — Александр.
— Откуда?
— Родился на Уссури. На выселке возле Турьего Рога. Отец из старообрядцев был, мать местная. Тунгусская кровь во мне. Тут таких, как я, хватает.
Говорил он негромко и через силу.
— Выселок значит у тебя там остался?
Он дернул здоровым плечом, будто хотел повернуться, но веревки не дали.
— Остался? Да чего ж там осталось? Все ваши благородия забрали.
— На кой им он понадобился-то? — хмыкнул Рыжий.
— На кой? Когда отец с пограничным разъездом сцепился, его убили. Потом и землю с домом забрали. Нашу промысловую заимку тоже изъяли, а рядом ваш проклятый телеграф провели. И все по закону, с бумагами, мол как положено. А закон ваш что дышло: куда повернул, туда и вышло.
— Так отец в драке погиб? — спросил я.
— Разъезд нашел его у зимовья. Время было тогда больно непростое. Батя пушниной с китайцами торговал. По-вашему, это контрабанда выходит была. А нам жрать надо было, семья-то большая. Слово за слово, кто-то стрельнул первым. Мать после того увела нас во Владивосток. Младшие от тифа померли, она и сама быстро сгорела. Все старшие братья и сестры уже сгинули: кто в Миллионке, кто в тайге, так я один остался.
Он помолчал, а потом продолжил:
— Работал при телеграфной конторе. На линии, на ремонтах провода тянул, столбы ставил, аппаратуру выучил. Учился у людей из почтово-телеграфной службы во Владивостоке и Хабаровке. Сначала думал, так и проживу: зимой аварии чинить, летом столбы да провод тянуть стану. Потом понял, что здесь мне жизни нет, и ушел за реку. Решил в Китай податься. Думал, там мои руки и знания нужнее будут. А там нашлись люди, которые вашего брата ненавидят не меньше моего.
— И ты с ними пошел, — сказал Рыжий.
— Пошел. А что оставалось? И только не делайте вид, будто не понимаете почему.
— Понять, откуда ненависть взялась, можно, — ответил я. — Только того, что ты теперь стал творить, это сильно не объясняет.
Он коротко глянул на меня.
— Винить меня вздумали? До меня дела никому не было, когда отца в землю уложили. Не было, когда мать по чужим
