схватываться ледяным панцирем. Дышать было тяжело. Серый берег качнулся и поплыл куда-то в сторону.
Память Добрецова сработала сразу: не закрывать глаза, следить за дыханием, двигаться, пока можешь. Если сейчас провалюсь в беспамятство, могу уже не очнуться.
К нам бежали четверо китайских солдат. Двое держали ружья наперевес, третий нес веревку. Позади шел офицер с револьвером в руке.
Я медленно поднял руки.
— Не стреляйте! — крикнул по-китайски и тут же сорвался на кашель. — Я русский! Лед разбило взрывом. Конь вынес меня сюда.
Солдаты замедлились. Один удивленно оглянулся на офицера. Тот подошел ближе, внимательно осмотрел меня, Беркута, потом берег, с которого его люди продолжали стрелять по хунхузам.
— Оружие есть, казак?
— Револьвер и кинжал.
Офицер отдал команду, и двое солдат перевернули меня на бок. Один расстегнул кобуру, вынул «Смит-Вессон» и убрал себе за пояс. Второй снял бебут вместе с ножнами. Карманы тоже обыскали, но ничего больше не нашли.
— Имя?
— Андрей Громов. Уссурийское казачье войско.
— Почему говоришь по-нашему?
— Долго был среди ваших земляков.
Последние слова выговорил с трудом.
Офицер тронул ледяную корку на моем рукаве и сразу отдал новую команду. Солдаты подняли меня под руки. Другие окружили Беркута, набросили веревку на шею и пытались заставить его встать.
Со стороны реки донесся крик:
— Андрей! Живой?!
Рыжий. Даже сквозь пальбу и ветер я узнал его голос.
— Не стрелять! — орал крестный.
Казаки начали стягиваться к середине реки. Впереди показался Овсянников. Глеб Маркелович осадил коня у пролома и заорал:
— Громов! Отзовись!
— Живой я! — прохрипел в ответ.
Китайский офицер вслушался, затем подошел к кромке и поднял ладонь.
— Скажи своим, чтобы не переходили реку. Мы не хотим боя с русскими. Но ты на нашей земле и с оружием. Тебя заберут на пост.
Я перевел.
— Отдайте парня! — гаркнул Овсянников. — Его под лед утащило! Он не по своей воле к вам попал!
Офицер выслушал мой перевод и ответил коротко. Я повернулся к своим:
— Говорит, мне вреда не причинят, но отпустить вооруженного человека с их берега не могут. Нужны бумаги через пограничных комиссаров, тогда передадут по закону. Глеб Маркелович! Уводите людей! Здесь разберутся! Лед сейчас дальше пойдет!
Будто в подтверждение моих слов, со стороны промоины донесся треск. Большая льдина качнулась и начала разворачиваться течением.
Овсянников выругался. Еще несколько мгновений смотрел на меня, потом поднял руку.
— Назад! Все назад!
Рыжий не двигался, пока крестный не схватил его за локоть. Казаки медленно отошли к своему берегу, а меня повели в тайгу.
Сам идти я почти не мог. Солдаты тащили под мышки. Ледяные штаны терли кожу, полы полушубка колотили по ногам. После первой сотни шагов холод вдруг перестал ощущаться. И вот это напугало сильно напрягло.
Беркут шел сзади. Копыта путались, за веревку его держали двое китайцев. Один раз конь рухнул. Я дернулся к нему, но солдаты удержали.
— Поднимите его, — попросил я офицера. — Он меня вытащил, спас.
Тот оглянулся и что-то приказал. С Беркута сняли мокрую попону. Один солдат подлез плечом под шею, второй потянул за веревку. Конь тяжело поднялся.
До Жаохэ оказалось не меньше трех верст. В обычное время пустяки, а вот сейчас дорога казалась бесконечной. Снег, ветер пробирал насквозь, и весь окружающий мир сузился до двух чужих плеч, за которые я цеплялся, и хрипа Беркута за моей спиной.
Последние полверсты и вовсе не запомнил. Очнулся уже в тепле.
Полушубок намертво задубел, стащили его кое как, потом и сапоги. Меня завернули в ватный халат и уложили на широкую лежанку у натопленной печи.
Пожилой китаец с редкой седой бородкой осмотрел руки и ноги, велел помощнику осторожно растирать тело сухими тряпками. Кожа сначала не чувствовала ничего, а потом словно загорелась.
Мне дали несколько глотков теплого бульона. Позже в чашку плеснули немного ханшины. В груди разлилось слабое тепло.
— Беркут, — вспомнил я.
Стоявший рядом солдат не понял и пришлось справиться по-китайски.
— В конюшне, — ответил офицер. — Его растирают, если до утра выстоит, будет жить.
На этом мои силы закончились.
Следующие сутки распались на куски. Горячая печь, горькая мазь на груди. Теплая чашка у губ и чья-то ладонь на лбу. Иногда меня трясло так, что зубы стучали. Память Добрецова раз за разом подсовывала одно и то же: проснуться, вдохнуть, пошевелить пальцами, снова открыть глаза.
К вечеру второго дня я уже мог сидеть.
Комната оказалась частью караульного дома. Окно затянуло морозным узором, у двери сидел солдат с ружьем. На столе лежали бумаги, чернильница, мой револьвер и бебут.
Офицер заносил имущество в опись. «Смит-Вессон» осмотрел внимательно, пересчитал патроны, сверил номер. Бебут записал отдельно.
Допрос продолжался недолго. Кто я, откуда, при каком начальнике состою, почему оказался возле Венюково, и что за люди были в обозе. Я рассказал о лже-телеграфистах, золоте и попытке вытянуть русских на китайскую сторону. О том, чего не знал, так и говорил, мол не знаю.
— Ты утверждаешь, что разбойники хотели столкнуть наши войска?
— Для этого они стреляли с вашего берега по нашим. Если бы казаки перешли границу, ваши солдаты увидели бы вооруженный отряд на своей территории. Дальше сами понимаете.
Офицер медленно кивнул.
— Мои люди следили за этой бандой после того, как ваши пограничные комиссары связались с нами.
Он помолчал и снова поднял взгляд.
— Откуда ты так хорошо знаешь китайский?
Вопрос был ожидаемым.
— Однажды побывал в плену у хунхузов. Пришлось быстро учиться. Иначе не выбрался бы.
Это было почти правдой. Несколько фраз я знал и без Добрецова, остальное память подсовывала так естественно, будто говорил по-китайски с детства.
Офицер еще некоторое время смотрел на меня. По лицу было видно, что объяснение принял, но поверил не до конца.
На третий день мне разрешили навестить Беркута.
До конюшни дошел сам, хотя солдат держался рядом. Слабость никуда не делась. После десятка шагов сердце начинало колотиться, словно я опять выгребал из промоины, а колени предательски подрагивали. Пожилой лекарь заставил обмотать горло длинным шерстяным шарфом поверх стеганого ватного халата. Вид у меня был такой, что встречные солдаты с трудом удерживались от смешков.
Во дворе жизнь шла своим чередом. У стены чистили ружья, под навесом двое китайцев чинили конскую сбрую. В отдельной фанзе держали связанных хунхузов, которым удалось уцелеть в перестрелке.
Конь стоял в дальнем деннике под двумя
